стеклу, он молча молится и грезит о своей былой мощи. К витрине магазина оружия приходят 
очень разные люди. Да, старые, вылинявшие, облезлые, прогулявшие безвозвратно свою жизнь, 
но попадаются и очкастые аккуратные буржуа в хороших пальто, и краснощекие типы в 
сникерс, джинсах, с яркими горячими глазами, по таким, как поэтично выражались в России, 
"тюрьма плачет". Однажды я застал у витрины, и это меня растрогало, несентиментального, 
маленького горбуна с желто-зеленым лицом; веснушчатый кулачок прижимал к носу платок. О 
чем он думал, маленький, недоросший, недоформировавшийся, в куртке, потертой на горбу? 
   Я начал посещать стены плача еще в Вене. Свое первое западное оружие -- крепкий 
золингеновский немецкий нож, похожий скорее на штык вермахта, чем на нож, я купил в 
магазине оружия на Бродвее, на самом Таймз Сквер. Он находился между магазином "Рекордс" 
и "Таймз Сквер Эмпайр" -- в этом торговали куклами, изделиями из слоновой кости, 
тостерами, лампами, портфелями, бумажниками из искусственной кожи, масками Кинг-Конга, 
статуэтками Эмпайр Стэйтс Билдинг, тишотками "Ай лав Нью-Йорк" и еще сотнями наименований 
подобного же говна для туристов. За магазином "Рекордс", под козырьком порнокинотеатра 
продавали поп-корн, и с тех пор понятие "нож" или "штык" неестественным образом 
соединяется в моем подсознании с запахом поп-корна. Безусловно, прежде чем войти внутрь, 
я больше часа простоял у витрины. У той стены плача топтался целый коллектив. Большие, но 
робкие черные неотрывно глазели кто на пистолет-пулемет Маузера, кто на "винчестер", 
короче, каждый выбрал себе объект желания. Я помню, что в центре витрины, на куске 
старого бархата была выставлена знаменитая итальянская винтовка Каркано М. 91, калибра 
6.5 мм. Это из нее Ли Харвей Освальд пристрелил Кеннеди. Зачем -- не знаю, но я посчитал 
нас. Нас было шестеро у стены плача. Был еще один, но тот... было непонятно, интересовала 
ли его винтовка Каркано М. 91, а может, он ждал благоприятного момента, чтобы залезть в 
отдувающийся карман или чтобы раскинуть карты на картонном ящике и ограбить прохожих 
легально... Двери магазина были гостеприимно открыты, из них несло холодом, 
по-американски щедро расточаемым, и я вошел в аэро-кондишионэд помещение. В застиранном 
до дыр джинсовом костюмчике, купленном на Канал-стрит, 1 доллар 25 центов брюки и 3 
доллара куртка. Аборигену не стоило труда мгновенно понять, что я за птица. 
   -- Что я могу для вас сделать, "ян мэн"? -- спросил меня сэйлс-мэн Зигмунд Фрейд. 
Черноглазый, веселый и подозрительный, он изъяснялся на грубейшем английском, 
свидетельствовавшем о куда более низком социальном положении, чем у его двойника, но по 
хитрым глазам было видно, что опыт и практика сделали из него отличного чтеца 
человеческих душ. 
   -- Я хочу приобрести нож, -- сказал я. -- Мне он нужен. 
   -- Я вижу, "янг мэн", -- согласился Фрейд. -- Тебе он действительно нужен. 
   Представители его племени обыкновенно отличаются разговорчивостью. В штате Нью-Йорк 
продажа населению оружия по воле властей чрезвычайно затруднена, магазин вовсе не был 
забит посетителями, бедняга Фрейд, по- видимому, страдал от вынужденного мутизма... 
Правда, он мог разговаривать с другими сейлсменами... 
   -- О, тебе ужасно нужен нож, "янг мэн", -- воскликнул он и сочувственно поглядел на 
меня. А что еще он мог сказать? Мой костюм, такой можно было подобрать в мусоре, 
сандалеты были из той же коллекции, контактные линзы мои были покрыты налетом пятнышек 
неизвестного происхождения и царапали глаза, и глаза болели. Покрасневшие, они, я 
предполагаю, сообщали мне больной вид. Я пил много тогда, и физиономия моя оставалась 
перманентно опухшей, я курил крепкую марихуану и... короче, был не в лучшем состоянии. 
"Янг мэн, изрядно потрепанный жизнью", -- вот так я сам себя определял, глядя в зеркало. 
И было непонятно, выпутаюсь ли из моих историй. 
   -- Сколько денег ты можешь истратить? -- спросил Зигмунд Фрейд. 
   -- Двадцать долларов. 
   -- Жаль, -- вздохнул он. -- За двадцать два есть отличный немецкий армейский нож. Они, 
джерманс, понимают, как наилучшим образом отправить человека на тот свет. Хочешь 
посмотреть?.. 
   Я хотел. Кроме двадцатки, у меня было еще множество монет во всех карманах джинсов, но 
я не был уверен, наберется ли на два доллара. В любом случае я взял все свои "мани", 
следующий же чек из Вэлфэр должен был прибыть только через пять дней. Меня это 
обстоятельство мало заботило, я врос в Нью-Йорк корнями, я мог прожить в нем пятьсот 
пятьдесят пять дней без "мани". Я знал как. Единственная серьезная неприятность 
безденежного существования состояла в том, что она лишала меня одиночества. Одиночество, 
я выяснил на собственной шкуре, в сильно развитом капиталистическом обществе стоит денег. 
Странно, казалось бы с первого взгляда, люди боятся одиночества и ищут именно общения. 
Почему же одиночество стоит "мани"? 
   -- Хочешь полюбоваться? -- повторил он. 
   -- Да. 
   Он беззаботно оставил меня и ушел во внутреннюю кишку. Впрочем, все витрины были 
заперты на замки и в большом ангаре магазина присутствовали еще два сейлсмена и несколько 
покупателей... Вернулся и положил передо мною изделие в ножнах из грубой свиной кожи. 
Извлек. Тяжелая рукоять, сильное тело с двумя канавками для стока крови. Инструмент 
предназначался не для разрезания, не для легких хулиганских порезов по физиономии, нет, у 
него в руках находился инструмент для глубокого пропарывания, для достижения внутренних 
укромных органов, спрятанных в глубине тела. 
   -- Видишь, -- сказал Зигмунд Фрейд, -- это, "янг мэн", именно то, что тебе нужно. 
Порет глубоко и верно. Ты ведь собираешься ходить на охоту на дикого зверя, я так 
предполагаю? Никакой дикий зверь не устоит перед прямым ударом, нанесенным верной рукой. 
   Я ощупал нож и прочел надписи, удостоверяющие, что он немецкий. 
   -- У вас нет таких, знаете, лезвие выскакивает изнутри... С пружиной? 
   -- Но, "сан", -- сказал он весело. -- Такие запрещены законом. Форбиден. Верботтен! -- 
повторил он почему-то по-немецки. -- И поверь мне, "сан", эти игрушки с пружинами, с 
кнопками -- они для легкомысленных фрикс, для худлюмс, не для серьезных людей. Я тебе 
предлагаю серьезного, боевого друга, "сан". Нож для настоящих мужчин. Бери его, он не 
избавит тебя от всех твоих проблем, но в его компании некоторые из них покажутся тебе 
куда менее значительными. -- И Зигмунд посмотрел на меня психоаналитическими глазами. 
   -- Вы немецкий еврей, -- сказал я. 
   -- Да. А что, чувствуется национальный патриотизм? 
   -- Чувствуется. И еще вы похожи на Зигмунда Фрейда. Вам когда-нибудь говорили? На отца 
психоанализа. 
   -- Лучше бы я был похож на президента Чэйз Манхэттан Бэнк, "янг мэн", -- сказал он. -- 
Берешь нож? 
   -- Если дотяну до двадцати двух долларов. 
   Я извлек двадцатку, вывалил монеты, и мы стали считать. Оказалось лишь 21 доллар и 54 
цента. 
   -- Я эм сорри, -- сказал я. 
   -- Тэйк ит! -- Он придвинул нож ко мне. -- Он-таки нужен тебе. Нью-Йорк - - серьезный 
город, "янг мэн". 
   И он стал сметать мою мелочь, ведя его по поверхности ящика из непробиваемого стекла в 
ковшик руки. Под мутным стеклом, пронизанным проволоками, лежали совсем уж серьезные 
вещи. Револьверы больших калибров. Я заметил среди них маузер 57. От выстрела из такого 
череп человеческий разлетается как спелая тыква вместе с хваленым серым веществом 
головного мозга. Брызгами. 
   Он помедлил, склонившись над ковшиком своей ладони. Вынул из нее десять центов: 
   -- Тэйк э дам. Позвонишь кому-нибудь. Скажешь, что ты жив.