Даже в житейских мелочах мне всегда хотелось быть выше других. Троллейбус я предпочитал 
вагонам метро, автобусы -- автомобилям, террасы -- антресолям. Я любитель спортивных 
самолетов, когда у тебя над головой открытое небо, а на пароходах я всегда выбираю для 
прогулок верхнюю палубу. В горах я бегу от ущелий, взбираюсь на перевалы, на плато; уж 
если равнина, то высокогорная, на меньшее я не согласен. Если бы по воле судьбы мне 
пришлось выбирать себе какое-нибудь ремесло, например токаря или кровельщика, будьте 
спокойны, я бы выбрал крыши и не побоялся головокружения. Трюмы, погреба, подземелья, 
гроты, пропасти вызывают у меня ужас. Я даже возненавидел спелеологов, которые имеют 
нахальство занимать первую полосу в газетах, и подвиги этих исследователей были мне 
противны. Спускаться в пропасть на глубину восемьсот метров ниже уровня моря, рискуя не 
вытащить головы из расщелины в скале (из "сифона", как говорят эти безумцы), -- на такой 
подвиг, казалось мне, могли пойти только люди извращенные или чем-то травмированные. В 
этом есть что-то мерзкое. 
   Природная терраса на высоте пятьсот или шестьсот метров над уровнем моря, которое еще 
видишь, которое залито светом, -- вот где мне дышалось легче всего, особенно если я был 
там один, вдали от человеческих муравейников. Я очень хорошо понимал, почему проповеди, 
смелые пророчества, чудеса огня происходили на вершинах. По-моему, никто не мог 
предаваться размышлениям в подземельях или в тюремных камерах (если только последние не 
были расположены в башне, откуда открывался широкий вид) -- там не размышляли, а 
плесневели. Я понимал тех, кто пошел в монахи, а потом стал расстригой из-за того, что 
окно кельи выходило не на светлые просторы, а на глухую стену. Будьте уверены, уж я-то 
отнюдь не плесневел. Ежедневно и ежечасно я наедине с собой или на людях взбирался на 
высоты, зажигал там яркие костры и внимал веселым приветственным крикам, доносившимся 
снизу. Так я радовался жизни и собственному своему совершенству. 
   Профессия адвоката, к счастью, вполне удовлетворяла моему стремлению к высотам. Она 
избавляла меня от горькой обиды на моих ближних, которым я всегда оказывал услугу, не 
будучи им ничем обязан. Она ставила меня выше судьи, которого я в свою очередь ставил 
выше подсудимого, а последний обязан был, конечно, питать ко мне признательность. Оцените 
же это сами, сударь: я пользовался безнаказанностью. Я не был подвластен никакому суду, 
не находился на подмостках трибунала. Я был где-то над ним, в колосниках, как боги в 
античном театре, которые время от времени при помощи машины спускались, чтобы преобразить 
ход действия и дать этому действию угодный им оборот. В конце концов жить, возвышаясь над 
другими, -- вот единственная оставшаяся нам возможность добиться восторженных взглядов и 
приветственных криков толпы. 
   Кое-кто из моих подзащитных, кстати сказать, и совершил убийство именно из таких 
побуждений. Уголовная хроника в газетах, собственная ничтожная роль в жизни и высокое 
мнение о себе, несомненно, повергали их в печальную экзальтацию. Как и многие люди, они 
не в силах были смириться со своей безвестностью, и нетерпеливая жажда "прославиться 
отчасти и могла привести их к злополучным крайностям. Ведь чтобы добиться известности, 
достаточно убить консьержку в своем доме. К несчастью, такого рода слава эфемерна -- уж 
очень много на свете консьержек, которые заслуживают и получают удар ножом. На суде 
преступление все время находится на переднем плане, а сам преступник появляется у рампы 
лишь мельком, его тотчас сменяют другие фигуры. Словом, за краткие минуты триумфа ему 
приходится платить слишком дорого. А вот мы, адвокаты, защищая этих несчастных 
честолюбцев, жаждущих славы, действительно можем прославиться одновременно с ними и рядом 
с ними, но более экономными средствами. Это и побуждало меня прибегать к достохвальным 
усилиям, дабы они платили как можно меньше. Ведь, расплачиваясь за свои проступки, они 
немного платили и за мою репутацию. Негодование, ораторский талант, волнение, которое я 
на них растрачивал, избавляли меня от всякого долга перед ними. Судьи карали, ибо 
обвиняемым полагалось искупить свою вину, а я, свободный от всякого долга, не подлежавший 
ни суду, ни наказанию, царил, свободно рея в райском сиянии. Как же не назвать раем 
бездумное существование, дорогой мой? Вот я и блаженствовал. Мне никогда не приходилось 
учиться жить. По этой части я был прирожденным мастером. Для иных людей важнейшая задача 
-- укрыться от нападок, а для других -- поладить с нападающими. Что касается меня, то я 
отличался гибкостью. Когда нужно было, держался запросто, когда полагалось, замыкался в 
молчании, то проявлял веселую непринужденность, то строгость. Неудивительно, что я 
пользовался большой популярностью, а своим победам в обществе и счет потерял. Я был 
недурен собой, считался и неутомимым танцором и скромным эрудитом, любил женщин и вместе 
с тем любил правосудие (а сочетать две эти склонности совсем нелегко), был спортсменом, 
понимал толк в искусстве и в литературе -- ну, тут уж я остановлюсь, не то вы заподозрите 
меня в самовлюбленности. Но все-таки представьте себе человека в цвете лет, наделенного 
прекрасным здоровьем, разнообразными дарованиями, искусного в физических упражнениях и в 
умственной гимнастике, ни бедного, ни богатого, отнюдь не страдающего бессонницей и 
вполне довольного собою, но проявляющего это чувство только в приятной для всех 
общительности. Согласитесь, что у такого счастливца жизнь должна была складываться 
удачно. 
   Да, мало кому жилось так просто, как мне. Мне совсем не приходилось ломать себя, я 
принимал жизнь полностью такою, какой она была сверху донизу, со всей ее иронией, ее 
величием и ее рабством. В частности, плоть, материя -- словом, все телесное, что 
расстраивает или обескураживает многих людей, поглощенных любовью или живущих в 
одиночестве, не порабощали меня, а неизменно приносили мне радости. Я создан был для 
того, чтобы иметь тело. Оттого и развились у меня это высокое самообладание, эта 
гармоничность, которую люди чувствовали во мне и порой даже признавались, что она 
помогала им жить. Неудивительно, что их тянуло ко мне. Нередко новым моим знакомым 
казалось, что они когда-то уже не раз виделись со мной. Жизнь и люди с их дарами шли 
навстречу всем моим желаниям; я принимал восхищение моих почитателей с благожелательной 
гордостью. Право же, я жил полнокровной жизнью, с такой простотой и силой ощущая свое 
человеческое естество, что даже считал себя немножко сверхчеловеком. 
   Я происходил из порядочной, но совсем незнатной семьи (мой отец был офицером), однако 
иной раз утром, признаюсь смиренно, чувствовал себя принцем или неопалимой купиной. 
Заметьте, пожалуйста, что я отнюдь не воображал себя самым умным человеком на свете. 
Подобная уверенность ни к чему не ведет хотя бы потому, что ею исполнены полчища дураков. 
Нет, жизнь очень уж баловала меня, и я, стыдно признаться, мнил себя избранником, чье 
особое предназначение долгий и неизменный успех. Такое мнение я составил из скромности. Я 
отказывался приписать этот успех только своим достоинствам и не мог поверить, чтобы 
сочетание в одной личности разнообразных высоких качеств было случайным. Вот почему, живя 
счастливо, я чувствовал, что это счастье, так сказать, дано мне неким высшим 
соизволением. Если я вам скажу, что я человек абсолютно неверующий, вы еще больше оцените 
необычайность такого убеждения. Обычное или необычное, но оно долго поднимало меня над 
буднями, над обывательщиной, благодаря ему я парил в высоте целые годы, и я с сожалением 
вспоминаю о них. Долго парил я в поднебесье, но вот однажды вечером... Да нет, это совсем 
другое дело, лучше всего забыть о нем. Впрочем, я, может быть, преувеличиваю. Мне жилось 
так приятно, а вместе с тем я хотел все новых и новых радостей, никак не мог насытиться. 
Переходил с празднества на празднество. Случалось, я танцевал ночи напролет, все больше 
влюбляясь в людей и в жизнь. Иной раз в поздний час такой безумной ночи, когда танцы, 
легкое опьянение, разгул, всеобщая и неистовая жажда наслаждений приводили меня в 
какое-то экстатическое состояние, я, утомленный, как будто достигнув предела усталости, 
на минуту, казалось, постигал тайну людей и мира. Но на утро усталость проходила, а 
вместе с тем забывалась и разгадка тайны, я вновь бросался в погоню за удовольствиями. Я 
гнался за ними, всегда находил их, никогда не чувствовал пресыщения, не знал, где и когда