удовольствием надает мне оплеух. Такой цинизм возмутил меня, и я вылез из машины, 
намереваясь надрать грубияну уши. Я отнюдь не считал себя трусом (мало ли что мнишь о 
себе), я был на голову выше своего противника, моя мускулатура всегда превосходно служила 
мне. Мне и теперь еще кажется, что трепку, скорее всего, задал бы я, а не этот поскребыш. 
Но едва я вылез на мостовую, тотчас собралась толпа, из нее вышел какой-то тип, бросился 
ко мне и заявил, что я последний негодяй и что он не позволит мне ударить человека, 
который не может слезть с мотоцикла и, следовательно, находится в невыгодном для себя 
положении. Я повернулся к этому мушкетеру, но, по правде сказать, даже и не увидел его. 
Едва я повернул голову, как мотоцикл затрещал во всю мочь, а мотоциклист изо всей силы 
дал мне по уху. Не успел я сообразить, что произошло, как он умчался. Растерявшись, я 
машинально двинулся к д'Артаньяну, но тут начался отчаянный концерт -- за моей машиной 
уже выстроилась вереница автомобилей. Снова зажегся зеленый свет. И тогда я, все еще 
растерянный, вместо того чтобы оттаскать дурака, набросившегося на меня, покорно забрался 
в машину и поехал, а дурак послал мне вдогонку: "Что, съел?" -- и я все еще помню об этом 
оскорблении. 
   Вы скажете, что случай пустячный. Разумеется. Но я долго не мог его забыть -- вот что 
важно. Правда, у меня были смягчающие обстоятельства. Меня ударили, я не дал сдачи, но в 
трусости меня обвинить никто не мог. Я был застигнут врасплох, на меня налетели с двух 
сторон, все у меня смешалось, а ревущие гудки довершили мое смятение. И все же я 
чувствовал себя таким несчастным, словно совершил какой-то бесчестный поступок. Мне все 
вспоминалось, как я влезаю в свой автомобиль, ничем не ответив на оскорбление, и меня 
провожают насмешливые взгляды столпившихся зевак, восхищенных моим унижением, тем более 
что на мне был очень элегантный светло-синий костюм. Мне все слышалось: "Что, съел?" -- 
возглас, совершенно оправданный положением. Я сел в лужу, публично сдрейфил. Правда, так 
сложились обстоятельства, но ведь обстоятельства всегда существуют. Задним числом я 
прекрасно соображал, что мне следовало сделать. Коротким боксерским ударом сбить с ног 
д'Артаньяна, вскочить в автомобиль, помчаться вдогонку за тем сморчком, который ударил 
меня, настигнуть его, прижать его мотоцикл к тротуару, оттащить нахала в сторонку и 
задать ему заслуженную взбучку. Сто раз прокручивал в своем воображении этот коротенький 
фильм, с некоторыми вариантами. Но ничего не поделаешь -- поздно! Несколько дней я был в 
отвратительном настроении. 
   Смотрите, опять дождь. Давайте постоим под воротами. Прекрасно. Так на чем же я 
остановился? Да, на защите чести! И вот, вспоминая об этом происшествии, я понял его 
значение. В общем, мои мечтания не выдержали испытания действительностью. Мне казалось, 
что я человек полноценный, что я всегда заставлю публику уважать себя и как личность, и 
как профессионала. Наполовину Сердан, наполовину де Голль, если угодно. Короче говоря, я 
хотел господствовать во всем. Поэтому я рисовался, кокетничал, показывал больше 
физическую ловкость, нежели интеллектуальные дарования. Но после того, как мне публично 
дали по уху и я не ответил, было уже невозможно держаться о себе прежнего лестного 
мнения. Если б я действительно был служителем правды и разума, как я это мнил, разве меня 
затронуло бы это происшествие, уже позабытое очевидцами? Я бы только досадовал на то, что 
рассердился из-за пустяков, дал волю гневу и не сумел справиться с неприятными 
последствиями своей несдержанности. А вместо этого меня одолевали мечты отомстить 
обидчику, сразиться с ним и победить. Очевидно, я вовсе не стремился к тому, чтобы стать 
самым разумным и самым великодушным созданием на земле, а хотел одного: оказаться сильнее 
всех, хотя бы и прибегнув для этого к самым примитивным средствам. Да ведь по правде 
сказать, каждый интеллигент (вы же это хорошо знаете) мечтает быть гангстером и 
властвовать над обществом единственно путем насилия. Однако сие не столь легко, как это 
можно вообразить, начитавшись соответствующих романов, подобные мечтатели бросаются в 
политику и лезут в самую свирепую партию. Что за важность духовное падение, если таким 
способом можно господствовать над миром? Я открыл в своей душе сладостные мечты стать 
угнетателем. 
   И по крайней мере мне тогда стало ясно, что я стою на стороне преступников, на стороне 
обвиняемых, поскольку их преступления не причинили мне ущерба. Их виновность воспламеняла 
мое красноречие, потому что я не был их жертвой. А если б они угрожали мне, я не только 
стал бы их судьей, но даже больше -- я готов был стать гневливым владыкой, объявить их 
вне закона и подвергнуть их избиению, пыткам, поставить их на колени. При таких желаниях, 
дорогой соотечественник, довольно трудно сохранить веру в свое призвание служить 
правосудию, защищать вдов и сирот. 
   Дождь-то все усиливается, значит, времени у нас достаточно, и я, пожалуй, дерзну 
поведать вам о новом открытии, сделанном мною вслед за этим, когда я порылся в своей 
памяти. Разрешите? Присядемте на скамью под навесом. Уже сколько столетий голландцы, 
покуривая трубку, созерцают здесь одну и ту же картину: смотрят, как дождь поливает 
канал. Я собираюсь рассказать вам довольно сложную историю. На этот раз речь пойдет о 
женщине. Во-первых, надо отметить, что я всегда имел успех у женщин, даже без больших 
стараний с моей стороны. Не хочу сказать, что я давал им счастье или они делали меня 
счастливым. Нет, просто я имел успех. Почти всегда, когда мне этого хотелось, я добивался 
своего. Женщины находили меня обаятельным, представьте себе! Вы знаете, что такое 
обаяние? Умение почувствовать, как тебе говорят "да", хотя ты ни о чем не спрашивал. Так 
и было у меня когда-то. Вас это изумляет? Правда? Да вы не отрицайте. При моей теперешней 
физиономии ваше удивление вполне естественно. Увы, с возрастом каждый приобретает тот 
облик, какого заслуживает. А уж мой-то... Ну да все равно! Факт остается фактом: в свое 
время меня находили обаятельным и я пользовался успехом. 
   Я не строил никаких стратегических расчетов, я увлекался искренне или почти искренне. 
Мое отношение к женщинам было совершенно естественным, непринужденным, легким, как 
говорится. Я не прибегал к хитрости -- разве только к той, явной, упорной, которую 
женщины считают честью для себя. Я их любил -- по общепринятому выражению, то есть 
никогда не любил ни одну. Я всегда находил презрение к женщинам вульгарным, глупым и 
почти всех женщин, которых знал, считал лучше себя. Однако, хоть я и ставил их высоко, я 
чаще пользовался их услугами, чем служил им. Как тут разобраться? 
   Конечно, истинная любовь -- исключение, встречается она два-три раза в столетие. А в 
большинстве случаев любовь -- порождение тщеславия или скуки. Что касается меня, то я, во 
всяком случае, не был героем "Португальской монахини". У меня совсем не черствое сердце, 
наоборот, сердце, полное нежности, и я легко плачу. Только мои душевные порывы и чувство 
умиленности бывают обращены на меня самого. В конце концов нельзя сказать, что я никогда 
не любил. Нет, одну неизменную любовь питал я в своей жизни -- предметом ее был я сам. 
Если посмотреть с этой точки зрения, то после неизбежных трудностей, естественных в юном 
возрасте, я быстро понял суть дела: чувственность, и только чувственность, воцарилась в 
моей любовной жизни. Я искал только наслаждений и побед. Кстати сказать, мне тут помогала 
моя комплекция: природа была щедра ко мне. Я этим немало гордился и уж не могу сказать, 
чему я больше радовался -- наслаждениям или своему престижу. Ну вот, вы, наверно, 
скажете, что я опять хвастаюсь. Пусть это хвастовство, но гордиться мне тут нечем, хоть 
все это истинная правда. 
   Во всяком случае, чувственность (если уж говорить только о ней) была во мне так 
сильна, что ради десятиминутного любовного приключения я отрекся бы от отца и матери, 
хоть потом и горько сожалел бы об этом. Да что я говорю! Главная-то прелесть и была в 
мимолетности, в том, что роман не затягивался и не имел последствий. У меня, разумеется, 
были нравственные принципы, например: жена друга священна. Но весьма искренне и 
простодушно я за несколько дней до решающего события лишал своей дружбы обманутого мужа. 
Чувственность. А может быть, не следует это так называть? В чувственности самой по себе