НИКОЛАС ФАНДОРИН
     
     Борис АКУНИН
     АЛТЫН-ТОЛОБАС
       
       Глава первая
       ХОТЬ И НЕ КРАСАВИЦА
       
       Это была нелюбовь с первого взгляда.
       Когда поезд отъехал от последней латвийской станции с немелодичным названием 
Зелупе и, прогрохотав по железному мосту, стал приближаться к российской границе, Николас 
придвинулся к окну купе и перестал слушать косноязычную болтовню попутчика.
       Айвар Калинкинс, специалист по экспорту сметаны, так гордился своим знанием 
английского, что переходить с ним на русский было бы просто жестоко, да и, судя по тому, 
как латвийский коммерсант отзывался о своих недавних соотечественниках, он вряд ли 
пожелал бы изъясняться на языке Пушкина и Достоевского. С самой Риги бизнесмен упражнялся 
на кротком британце в использовании идиоматических оборотов и паст перфект континьюэс, 
называя при этом собеседника "мистер Фэндорайн". Объяснять, что обозначенное на визитной 
карточке имя Fandorine читается по-другому, Николас не стал, чтобы избежать расспросов о 
своих этнических корнях разъяснение вышло бы слишком длинным.
       Он сам не очень понимал, почему решил добираться до России таким кружным путем: 
теплоходом до Риги, а оттуда поездом. Куда проще и дешевле было бы сесть в Хитроу на 
самолет и через каких-нибудь три часа спуститься на русскую землю в аэропорту 
Шереметьево, который, согласно путеводителю "Бедекер", находился всего в 20 минутах езды 
от Москвы. Однако родоначальник русских Фандориных, капитан Корнелиус фон Дорн триста лет 
назад воспользоваться самолетом не мог. Как, впрочем, и поездом. Но, по крайней мере, фон 
Дорн должен был двигаться примерно той же дорогой: обогнуть морем неспокойную Польшу, 
высадиться в Митаве или Риге и присоединиться к какому-нибудь купеческому каравану, 
направлявшемуся в столицу диких московитов. Вероятнее всего, в 1675 году родоначальник 
тоже переправлялся через эту вялую, поблескивающую под мостом реку. И волновался перед 
встречей с неведомой, полумифической страной - так же, как сейчас волновался Николас.
       Отец говорил: "Никакой России не существует. Понимаешь, Никол, есть географическое 
пространство, на котором прежде находилась страна с таким названием, но всё ее население 
вымерло. Теперь на развалинах Колизея живут остготы. Жгут там костры и пасут коз. У 
остготов свои обычаи и нравы, свой язык. Нам, Фандориным, это видеть незачем. Читай 
старые романы, слушай музыку, листай альбомы. Это и есть наша с тобой Россия".
       А еще сэр Александер называл нынешних обитателей российского государства "новыми 
русскими" - причем задолго до того, как этот термин прирос к современным нуворишам, 
которые с недавних пор повадились заказывать костюмы у дорогих портных на Савил-Роу и 
посылать своих детей в лучшие частные школы (ну, конечно, не в самые лучшие, а в те, куда 
принимают за одни только деньги). Для Фандорина-старшего "новыми русскими" были все 
обитатели Страны Советов, столь мало похожие на "старых русских".
       Сэр Александер, светило эндокринологии, без пяти минут нобелевский лауреат, 
никогда и ни в чем не ошибался, поэтому до поры до времени Николас следовал совету отца и 
держался от родины предков подальше. Тем более что любить Россию на расстоянии и в самом 
деле казалось проще и приятней. Избранная специальность - история девятнадцатого века - 
позволяла Фандорину-младшему не подвергать это светлое чувство рискованным испытаниям.
       Россия прошлого столетия, особенно второй его половины, смотрелась вполне 
пристойно. Разумеется, и тогда под сенью двуглавого орла творилось немало мерзостей, но 
это всё были мерзости умеренные, вписывающиеся в рамки европейской истории и потому 
извинительные. А там, где пристойность заканчивалась и вступал в свои права бессмысленный 
русский бунт, заканчивалась и сфера профессиональных интересов Николаса Фандорина.
       Самая привлекательная сторона взаимоотношений магистра истории с Россией 
заключалась в их совершеннейшей платоничности - ведь рыцарское служение Даме Сердца не 
предполагает плотской близости. Пока Николас был студентом, аспирантом и диссертантом, 
сохранение дистанции с Империей Зла не выглядело таким уж странным. Тогда, в эпоху 
Афганистана, корейского лайнера и опального изобретателя водородной бомбы, многие 
слависты были вынуждены довольствоваться в своих профессиональных изысканиях книгами и 
эмигрантскими архивами. Но потом злые чары, заколдовавшие евразийскую державу, начали 
понемногу рассеиваться. Социалистическая империя стала оседать набок и с фантастической 
быстротой развалилась на куски. В считанные годы Россия успела войти в моду и тут же из 
нее выйти. Поездка в Москву перестала считаться приключением, и кое-кто из серьезных 
исследователей даже обзавелся собственной квартирой на Кутузовском проспекте или на 
Юго-Западе, а Николас по-прежнему хранил обет верности той, прежней России, за новой же, 
так быстро меняющейся и непонятно куда движущейся, до поры до времени наблюдал издалека.
       Мудрый сэр Александер говорил: "Быстро меняться общество может только в худшую 
сторону - это называется революция. А все благие изменения, именуемые эволюцией, 
происходят очень-очень медленно. Не верь новорусским разглагольствованиям о человеческих 
ценностях. Остготы себя еще покажут".
       Отец, как всегда, оказался прав. Историческая родина подбросила Николасу 
неприятный сюрприз - он впервые в жизни стал стыдиться того, что родился русским. Раньше, 
когда страна именовалась Союзом Советских Социалистических Республик, можно было себя с 
нею не идентифицировать, но теперь, когда она вернулась к прежнему волшебному названию, 
отгораживаться от нее стало труднее. Бедный Николас хватался за сердце, когда видел по 
телевизору кавказские бомбежки, и болезненно кривился, когда пьяный русский президент 
дирижировал перепуганными берлинскими музыкантами. Казалось бы, что ему, лондонскому 
магистру истории, до грузного дядьки из бывших партсекретарей? Но всё дело было в том, 
что это не советский президент, а русский. Сказано: назови вещь иным словом, и она 
поменяет суть...
       Ах, да что президент! Хуже всего в новой России было кошмарное сочетание ничем не 
оправданного высокомерия с непристойным самобичеванием в духе "Я - царь, я - раб, я - 
червь, я - Бог". А вечное попрошайничество под аккомпанемент угроз, под бряцание ржавым 
стратегическим оружием! А бесстыдство новой элиты! Нет, Николас вовсе не жаждал ступить 
на землю своего духовного отечества, но в глубине души знал, что рано или поздно этой 
встречи не избежать. И потихоньку готовился.
       В отличие от отца, подчеркнуто не интересовавшегося московскими вестями и до сих 
пор говорившего "аэроплан" и "жалованье" вместо "самолет" и "зарплата", Фандорин-fils 
старался быть в курсе (вот тоже выражение, которого сэр Александер решительно не 
признавал) всех русских новостей, водил знакомство с заезжими россиянами и выписывал в 
специальный блокнот новые слова и выражения: отстойный музон = скверная музыка ("отстой" 
вероят., близкое к "sewage"); как скрысятить цитрон = как украсть миллион ("скрысятить" - 
близкое к to rat, "цитрон" - смысловая подмена сл. "лимон", омонимич. имитации сл. 
"миллион") и так далее, страничка за страничкой. Николас любить щегольнуть перед 
какой-нибудь русской путешественницей безупречным московским выговором и знанием 
современной идиоматики. Неизменное впечатление на барышень производил прекрасно освоенный 
трюк: двухметровый лондонец, не по-родному учтивый, с дурацкой приклеенной улыбкой и 
безупречным пробором ровно посередине макушки одним словом, чистый Англичан Англичанович 
- вдруг говорил: "Милая Наташа, не завалиться ли нам в Челси? Там нынче улетная тусовка".
       
       * * *