На следующий день после того, как Николас любовался по телевизору дирижерским 
мастерством русского президента, произошло событие, ставшее первым шагом к встрече с 
отчизной.
       Блистательный и непогрешимый сэр Александер совершил единственную в своей жизни 
ошибку. Отправляясь с женой в Стокгольм (поездка имела исключительную важность для 
ускорения неизбежной, но все еще медлившей Нобелевской премии), Фандорин-старший решил не 
лететь самолетом, а совершить недолгое, отрадное плавание по Северному морю на пароме 
"Христиания". Да-да, на той самой "Христианин", которая по невероятному стечению 
компьютерных сбоев налетела в тумане на нефтеналивной танкер и перевернулась. Была 
чудовищная, нецивилизованная давка за места на плотиках, и те, кому мест не хватило, 
отправились туда, где догнивают останки галеонов Великой Армады. Несмотря на возраст, сэр 
Александер был в превосходной физической форме и наверняка мог бы попасть в число 
спасшихся счастливцев, но представить отца, отталкивающего других пассажиров, чтобы 
спасти себя или даже леди Анну, было совершенно невозможно...
       Если оставить в стороне эмоции, вполне естественные при этих горестных 
обстоятельствах, результатом роковой ошибки несостоявшегося лауреата было то, что Николас 
унаследовал титул, превосходную квартиру в Южном Кенсингтоне, перестроенную из бывшей 
конюшни, деньги в банке - и лишился мудрого советчика. Встреча с Россией стала почти 
неотвратимой.
       А через год после первого шага последовал и второй, решающий. Но прежде чем 
рассказать о половинке письма капитана фон Дорна и загадочной бандероли из Москвы, 
необходимо разъяснить одно обстоятельство, сыгравшее важную, а может быть, и определяющую 
роль в поведении и поступках молодого магистра.
       Обстоятельство это называлось обидным словом недовинченность, которое Николас 
почерпнул у одного из мимолетных новорусских знакомых (недовинченность - как при 
недокрученности шурупа; употр. в знач. "недоделанность", "неполноценность"; "какой-то он 
типа недовинченный" - о чел., не нашедшем своего места в жизни). Слово было жесткое, но 
точное. Николас сразу понял, что это про него, он и есть недовинченный. Болтается в 
дырке, именуемой жизнью, вертится вокруг собственной оси, а ничего при этом не сцепляет и 
не удерживает - одна видимость, что шуруп.
       Ёмкая приставка "недо" вообще многое объясняла Фандорину про самого себя. Взять, к 
примеру, рост. Шесть футов и шесть дюймов - казалось бы, недомерком не обзовешь, на 
подавляющее большинство обитателей планеты Николас мог взирать сверху вниз. Но стоило 
перевести рост на метры и выходило символично: метр девяносто девять. Чуть-чуть недостает 
до двух метров.
       То же и с профессией. Возраст, конечно, пока детский - до сорока еще вон сколько, 
но сверстники по одной-две монографии выпустили, а многие уже пребывают в докторском 
звании, один даже удостоен членства в Королевском историческом обществе. Профессор 
Крисби, прежний научный руководитель, как-то сказал: мол, Николас Фандорин, возможно, и 
историк, но малокалиберный. Крупных охотничьих трофеев, то есть новых теорий и концепций, 
ему не добыть - разве что мелких фактографических воробьев настреляет. А всё потому что 
нет усидчивости, долготерпения и обстоятельности. Или, как выразился почтенный профессор, 
мало мяса на заднице.
       Ну не обидно ли? А если у человека аллергия на пыль? Если после десяти минут 
сидения в архиве из глаз льются слезы, из носа течет, всегдашний розовый румянец на щеках 
расползается багровыми пятнами и вчистую садится голос? Да Николас никогда не был в так 
называемых странах Третьего мира, потому что там всюду пыльно и грязно! На втором курсе в 
Марокко на раскопки из-за этого не поехал!
       Впрочем, к чему лукавить с самим собой? История привлекала Николаса не как научная 
дисциплина, призванная осмыслить жизненный опыт человечества и извлечь из этого опыта 
практические уроки, а как увлекательная, завораживающая погоня за безвозвратно ушедшим 
временем. Время не подпускало к себе, ускользало, но иногда свершалось чудо, и тогда на 
миг удавалось ухватить эту жар-птицу за эфемерный хвост, так что в руке оставалось ломкое 
сияющее перышко.
       Для Николаса прошлое оживало, только если оно обретало черты конкретных людей, 
некогда ходивших по земле, дышавших живым воздухом, совершавших праведные и ужасные 
поступки, а потом умерших и навсегда исчезнувших. Не верилось, что можно взять и 
исчезнуть навсегда. Просто те, кто умер, делаются невидимыми для живущих. Фандорину не 
казались метафорой слова новорусского поэта, некоторые стихи которого признавал даже 
непримиримый сэр Александер: ".. .На свете смерти нет. / Бессмертны все. Бессмертно всё. 
Не надо /бояться смерти ни в семнадцать лет, ни в семьдесят. /Есть только явь и свет, /ни 
тьмы, ни смерти нет на этом свете. /Мы все уже на берегу морском, / и я из тех, кто 
выбирает сети, /когда идет бессмертье косяком".
       Узнать как можно больше о человеке из прошлого: как он жил, о чем думал, коснуться 
вещей, которыми он владел - и тогда тот, кто навсегда скрылся во тьме, озарится светом, и 
окажется, что никакой тьмы и в самом деле не существует.
       Это была не рациональная позиция, а внутреннее чувство, плохо поддающееся словам. 
Уж во всяком случае не следовало делиться столь безответственными, полумистическими 
воззрениями с профессором Крисби. Собственно, Фандорин потому и специализировался не по 
древней истории, а по девятнадцатому веку, что вглядеться во вчерашний день было проще, 
чем в позавчерашний. Но изучение биографий так называемых исторических деятелей не давало 
ощущения личной причастности. Николас не чувствовал своей связи с людьми, и без него всем 
известными. Он долго думал, как совместить приватный интерес с профессиональными 
занятиями, и в конце концов решение нашлось. Как это часто бывает, ответ на сложный 
вопрос был совсем рядом - в отцовском кабинете, на каминной полке, где стояла неприметная 
резная шкатулка черного дерева.
       
       * * *
       
        Бабушка Елизавета Анатольевна, умершая за много лет до рождения Николаса, вывезла 
из Крыма в 1920-ом всего две ценности. Первая - будущий сэр Александер, в ту пору еще 
обретавшийся в материнской утробе. Вторая ларец с семейными реликвиями.
       Самой познавательной из реликвий была пожелтевшая тетрадка, исписанная ровным, 
педантичным почерком прапрадеда Исаакия Самсоновича, служившего канцеляристом в 
Московском архиве министерства юстиции и составившего генеалогическое древо рода 
Фандориных с подробными комментариями.
       Имелись в шкатулке и предметы куда более древние. Например, кипарисовый крестик, 
который, по уверению семейного летописца, принадлежал легендарному основателю рода 
крестоносцу Тео фон Дорну.
       Или медно-рыжая, не выцветшая за столетия прядь волос в пергаменте, на котором 
читалась едва различимая надпись "Laura 1500". Примечание Исаакия Самсоновича было 
кратким: "Локон женский, неизвестно чей". О, как волновала в детстве буйную николкину 
фантазию таинственная медно-волосая Лаура, сокрытая непроницаемым занавесом столетий!
       На столе у отца стоял извлеченный оттуда же, из ларца, фотографический портрет 
умопомрачительной красоты брюнета с печальными глазами и импозантной проседью на висках. 
Это был дед, Эраст Петрович, персонаж во многих отношениях примечательный.
       А чего стоила записка великой императрицы, собственноручно начертавшей на листке 
веленевой бумаги всего два слова, но зато каких! "Вечно признательна" - и внизу 
знаменитый росчерк: "Екатерина". Отец говорил, что некогда содержались в шкатулке и