Дело в том, что Николас Фандорин спиртного не употреблял вовсе, а ел очень 
умеренно, да и то лишь физиологически корректную пищу, поэтому знакомый большинству людей 
позыв пропустить рюмочку, чтобы успокоиться, у него обычно трансформировался в желание 
съесть что-нибудь внеплановое и неправильное.
       Памятуя предупреждение попутчика о вагоне-ресторане, Николас решил купить 
что-нибудь в станционном буфете - благо в расписании значилось, что поезд стоит в 
Неворотинской целых пятнадцать минут (очевидно, чтобы высадить пограничников, 
таможенников и задержанных нарушителей). На всякий случай портмоне с деньгами, 
документами и кредитными карточками Фандорин оставил в кейсе, а с собой взял несколько 
тысячерублевых бумажек, предусмотрительно обмененных на рижском вокзале.
       Проводник, сидевший на ступеньке, посторонился, давая пассажиру спуститься, и 
шумно зевнул. Под этот неромантичный звук потомок восьми поколений русских Фандориных 
ступил на родную, закатанную асфальтом почву.
       Посмотрел налево, посмотрел направо. Слева висел выцветший длинный транспарант с 
изображением усатого советского солдата в пилотке и белыми буквами:
       
       50 ЛЕТ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ МЫ ПРОШЛИ С ТОБОЙ ПОЛСВЕТА, ЕСЛИ НАДО - ПОВТОРИМ!
       
       Справа стоял небольшой гипсовый Ленин в кепке и с вытянутой рукой. Николас 
удивился, ибо в газетах писали, что все культовые памятники тоталитаризма давно снесены. 
Очевидно, здесь так называемый "красный пояс", решил магистр и вошел в станционный зал.
       Там пахло, как в давно засорившемся туалете, а на лавках лежали и спали грязные, 
оборванные люди - надо полагать, современные клошары, которых называют "бомжами". 
Разглядывать этих живописных челкашей Николас постеснялся и поскорее прошел к стеклянной 
буфетной стойке.
       От нервного возбуждения тянуло на что-нибудь особенно крамольное: хот-дог или даже 
гамбургер. Однако на тарелках лежали только неровные куски белого хлеба с жирной черной 
колбасой, завервувшимися кверху ломтиками сыра и маленькими ссохшимися рыбешками. Вид 
этих сэндвичей заставил Фандорина содрогнуться. Он пошарил взглядом по прилавку и в конце 
концов попросил усталую, мутноглазую продавщицу, рассматривавшую ползавших по стойке мух:
       - Мне йогурт, пожалуйста. С фруктами. Нет, лучше два.
       Буфетчица, не поднимая глаз, кинула на прилавок две ванночки "тутти-фрутти" 
(обычно Николас покупал "данон" - обезжиренный, без вкусовых добавок, но безумствовать 
так безумствовать), взяла две тысячерублевки и вместо сдачи выложила три леденца в 
блеклых бумажках.
       - Но позвольте, срок годности этого продукта истек еще месяц назад, сказал 
Фандорин, изучив маркировку. - Этот йогурт есть нельзя.
       Тут продавщица наконец взглянула на привередливого покупателя и с ненавистью 
процедила:
       - Ух, как же вы все меня достали. Вали отсюда, дядя Степа. Без тебя тошно.
       И так она это искренне, убедительно сказала, что Николас забрал просроченный 
йогурт и растерянно пошел к выходу.
       У дверей кто-то схватил его за рукав.
       - Эй, мистер, вонна фак?
       Фандорин решил, что ослышался - вряд ли этот непривлекательный, бородатый субъект, 
похожий на лешего из сказки, мог всерьез предлагать ему свои сексуальные услуги.
       - Тен бакс. Онли тен бакс! До некст стейшн. Незнакомец показал на поезд, а потом 
куда-то в сторону. - Тен бакс!
       Оказывается, сбоку, у стены, стояла девочка - рыженькая, веснушчатая, на вид никак 
не старше лет тринадцати. Она равнодушно посмотрела на иностранца, похлопала густо 
накрашенными ресницами и выдула из противоестественно алых губ пузырь баббл-гама.
       - Господи, да она совсем ребенок! - воскликнул потрясенный Николас. Сколько тебе 
лет, девочка? Ты ходишь в школу? Как ты можешь? За десять долларов! Это чудовищно!
       Девочка шмыгнула носом и звонко хлопнула жевательной резинкой, а сутенер толкнул 
магистра в плечо и сказал по-русски:
       - Дай больше, если такой добрый.
       Фандорин бросился вон из этого вертепа.
       - Фак ю, мистер! - крикнул вслед бородатый.
       О ужас, поезд уже тронулся, хотя положенные пятнадцать минут еще не истекли! 
Охваченный паническим страхом при одной мысли о том, что может остаться в этой кошмарной 
Неворотинской, Николас швырнул йогурты в урну и со всех ног бросился догонять уплывающий 
вагон.
       Едва успел вскочить на подножку. Проводник курил в тамбуре с двумя рослыми 
молодыми людьми в сине-белых спортивных костюмах. Мельком оглянулся на запыхавшегося 
англичанина, никаких чувств по поводу его благополучного возвращения не выразил.
       Ни в какие Кромешники не поеду, думал Николас, шагая по коридору. Сосканирую 
вторую половинку завещания, пороюсь в столбцах Иноземного и Рейтарского приказов и 
обратно, в Лондон. Три дня. Максимум - пять. Режим в Москве будет такой: 
отель-архив-отель.
       
       * * *
       
        Нет, историческая родина Фандорину решительно не понравилась. Интересно, как она 
может нравиться певцу Шевчуку?
       Хуже всего было то, что в душе магистра зашевелилось нехорошее предчувствие, 
подсказывавшее: отныне и ту, прежнюю Россию он уже не сможет любить так беззаветно, как 
прежде. Ах, отец, отец, мудрейший из людей...
       Торговец сметаной заперся в купе и впустил попутчика не сразу, а когда все-таки 
открыл, то демонстративно заслонился глянцевым латвийским журналом.
       Всякий раз, когда Николас оказывался в трудном положении или особенно скверном 
состоянии духа, он сочинял лимерик. Некоторое напряжение мысли, необходимое для этого 
тонкого занятия, в сочетании с комичной нелепостью результата способствовали релаксации и 
восстановлению позитивного взгляда на мир. Испытанный способ помог и Сейчас - после 
экзерсиса в стихосложении настроение и в самом деле немного улучшилось.
       Тут кто-то деликатно постучал в дверь, Фандорин приподнялся отодвинуть засов, а 
мистер Калинкинс отложил журнал и нервно сказал по-русски:
       - Через цепочку! Только через цепочку!
       В приоткрывшейся щели было совсем темно, хотя еще несколько минут назад в коридоре 
горел свет. Прямо к лицу Николаса протянулась рука в чем-то синем, с белой полосой вдоль 
рукава, и в нос ударила щекочущая, зловонная струя.
       Фандорин хотел было возмутиться такому вопиющему непотребству, но не стал, потому 
что его вдруг перестали держать ноги.
       Магистр истории осел на пол, припал виском к косяку, ощутив жесткость 
металлического ребра, и утратил контакт с реальностью.
       Реальность вернулась к одурманенному англичанину тоже через висок, который так ныл 
и пульсировал, что Николас волей-неволей был вынужден сначала помотать освинцовевшей 
головой, а потом и открыть глаза.
       Еще минут пять ушло на то, чтобы восстановить прервавшуюся череду событий и 
осознать смысл случившегося.
       Мистер Калинкинс лежал на своем месте, закатив белковатые глаза. Изо рта у него