стекала нитка слюны, на груди лежал выпотрошенный бумажник.
       Николас опустился на колени возле попутчика, пощупал шейную артерию слава богу, 
жив.
       Нога задела что-то твердое. Кейс! Его собственный "самсонайт", виновато 
раззявившийся на хозяина.
       Внутри пусто. Ни ноутбука, ни телефона, ни портмоне, ни - что кошмарней всего - 
конверта, в котором лежала трехсотлетняя фамильная реликвия.
       Ужас, ужас.
       
       Приложение:
       Лимерик, сочиненный Н.Фандориным после отбытия со станции Неворотинская вечером 13 
июня, в начале одиннадцатого
       
       Один полоумный магистр
       Был слишком в решениях быстр.
       В край осин и берез
       Его леший занес
       И сказал дураку: "Фак ю, мистер".
       
       Глава вторая
       Корнелиусу улыбается Фортуна. Сокровища кожаной сумки. Знакомство с московитами. 
Деревня Неворотынская. Доброе предзнаменование. Ложный Эдем.
       
       Корнелиус пронзительно взвизгнул "йййэхх!", стегнул плеткой доброго испанского 
жеребца, купленного в Риге за сорок три рейхсталера (считай, половина московитского 
задатка), и вороной, напуганный не столько ударом, сколько диким, в самое ухо, воплем, с 
места взял рысью. Хороший конь: приемистый, широкогрудый, на корм нежадный - с ведра воды 
и пол-четверика овса до семи миль проходит, не спотыкается. Да и на резвость, выходило, 
недурен. А конская резвость для Корнелиуса сейчас была ох как важна.
       Сзади, на длинном поводе, поспевала мохнатоногая каурая кобылка с поклажей - тоже 
вовсю старалась, выкидывала в стороны растоптанные копыта. Самое ценное фон Дорн, 
конечно, держал при себе, в седельной сумке, но оставаться без каурой было не резон, 
поэтому всё же слишком не гнал, придерживал. Во вьюках лежало необходимое: вяленое мясо, 
соль, сухари и теплая шуба собачьей шерсти, потому что, сказывали, в Московии и в мае 
бывают лютые морозы, от которых трескаются деревья и покрываются ледяными иглами усы.
       Отрысив на полета шагов, Корнелиус обернулся на пограничную стражу. Тупорылый 
пристав, обомлев от невиданной дерзости, так и пялился вслед. Трое стрельцов махали 
руками, а один суетился, прилаживал пищаль допотопную, такие в Европе еще в 
Тридцатилетнюю войну перевелись. Пускай его, всё равно промажет. Неспособность русских к 
огненному бою известна всякому. Для того лейтенант - нет, теперь уже капитан - фон Дорн и 
призван в Москву: обучать туземных солдат премудростям меткой стрельбы и правильного 
строя.
       Голландская служба надежд не оправдала. Сначала их нидерландские высокомогущества 
платили наемникам исправно, но когда война с англичанами закончилась, а сухопутные 
сражения с французами поутихли, вюртембергские мушкетеры оказались не нужны. Кто перешел 
служить к полякам, кто к шведам, а Корнелиус всё маялся в Амстердаме, проживал последнее.
       И то сказать, настоящей войны давно уже не было. Пожалуй, что и совсем кончились 
они, настоящие войны. Десять лет, с безусого отрочества, тянул фон Дорн солдатскую лямку 
- простым рейтаром, потом корнетом, два года тому наконец выкупил лейтенантский патент - 
а всё выходило скудно, ненадежно, да и ненадолго. Два года послужил французам, полгода 
мекленбургскому герцогу, год датчанам, после шведам - нет, шведам после датчан. Еще 
вольному городу Бремену, польскому королю, снова французам. Попал в плен к голландцам, 
повоевал теперь уже против французов. На лбу, возле левого виска полукруглая отметина: в 
бою под Энцгеймом, когда палили из каре по кирасирам виконта де Тюренна, раненая лошадь 
билась на земле и ударила кованым копытом - чудо Господне, что череп не расколола. Дамам 
Корнелиус говорил, что это шрам от стрелы Купидона, девкам - что след от кривого 
турецкого ятагана.
       Вот куда бы податься - к австрийцам, с турками воевать. К такому решению стал 
склоняться храбрый лейтенант на исходе третьего месяца безделья, когда долги перевалили 
за две сотни гульденов и стало всерьез попахивать долговой ямой. Уж, кажется, немолод, 
двадцать шестой год, а ни славы, ни богатства, ни даже крыши над головой. В Теофельс, к 
старшему брату, не вернешься, там лишнему рту не обрадуются. У Клауса и без того забот 
хватает: надо замок чинить, да старую, еще отцовскую ссуду монастырю выплачивать.
       Только где они, турки? До Вены добираться дорого, далеко, и ну как вакансии не 
сыщется. Тогда хоть в монахи иди, к брату Андреасу - он из фон Дорнов самый умный, уже 
аббат. Или в аманты к какой-нибудь толстой, старой купчихе. Хрен горчицы не слаще.
       И тут вдруг сказочная улыбка Фортуны! В кабаке на Принцевом канале подсел к столу 
солидный человек, назвался отставным полуполковником московитской службы, господином 
Фаустле. Оказался почти что земляк, из Бадена. Послужил царю четыре года, теперь вот едет 
домой - хочет купить дом с садом и жениться. До Амстердама герра Фаустле милостиво довез 
русский посланник фюрст Тулупов, который отряжен в Европу вербовать опытных офицеров для 
русской армии. Жалованье платят не столь большое, но зато исправно. Выдают на дорогу 
щедрые кормовые, сто рейхсталеров, а по приезде еще и подъемные: пятьдесят рейхсталеров 
серебром, столько же соболями и пять локтей тонкого сукна. Главное же - для человека 
отважного и предприимчивого, который хочет составить свое счастье, эта азиатская страна 
открывает поистине безграничные возможности. Полуполковник объяснил, где остановился 
русский фюрст, заплатил за вино и пересел к другому столу - разговаривать с двумя 
голтшинскими драгунами. Корнелиус посидел, подумал. Крикнул герру Фаустле: "А с турками 
царь воюет?" Оказалось, воюет - и с турками, и с татарами. Это решило последние сомнения.
       Ну а уж когда Корнелиус увидел московитского посланника в парчовой, расшитой 
драгоценными камнями шубе, в высокой шапке из великолепных соболей (каждая такая шкурка у 
меховщика самое малое по двести рейхсталеров идет!), то уже боялся только одного - не 
возьмут.
       Ничего, взяли. И условия заключил в самом лучшем виде: к ста рейхсталерам 
подорожных и подъемным (не соврал полуполковник, всё точно и серебро, и соболя, и сукно) 
еще жалованья одиннадцать рублей в месяц да кормовые. Срок контракта - четыре года, до 
мая 1679-го. Для пущей важности и чтоб был маневр для торга, фон Дорн потребовал 
капитанского чина, зная, что без патента не дадут. Дали! Был лейтенант - вечный, без 
надежды на выслугу, а теперь стал капитан мушкетеров. Посол сразу и бумаги выправил на 
новое звание, с красными сургучными печатями, честь по чести.
       До Риги новоиспеченный капитан доплыл на рыбацкой шнеке - Польшу лучше было 
объехать стороной, потому что могли припомнить позапрошлогоднее дезертирство из полка 
князя Вишневецкого. Весь пропах селедкой, зато вышло недорого, всего шесть рейхсталеров.
       В лифляндской столице, последнем европейском городе, запасся всем необходимым, 
чего в Азии было не достать: толченым мелом для чистки зубов (их замечательная белизна 
принесла Корнелиусу немало галантных побед); не новым, но еще вполне приличным париком 
(цвет - вороново крыло); батавским табаком; плоской, удобной блохоловкой (вешается 
наискосок, подмышку). Ждать попутчиков не стал - у капитана фон Дорна английский мушкет, 
два нюрнбергских пистолета и толедская шпага, лесных разбойников он не боится. Отправился 
к русской границе один.