Дорога была скучная. На пятый день достиг последнего шведского поста - крепостцы 
Нойхаузен. Лейтенант, проводивший фон Дорна до пограничной речки, показал направление: 
вон там, за полем и лесом, в двух с половиной милях, русская деревня Неворотынская, 
названная так потому, что у московитов тут всего два поселения, и второе называется 
Воротынская, поскольку принадлежит стольнику Воротынскому. Вот вам пример того, как глупы 
и лишены воображения эти чесночники, сказал лейтенант. Если бы здесь была еще и третья 
деревня, они просто не знали бы, как им решить такую головоломку.
       "Почему чесночники?" - спросил Корнелиус. Лейтенант объяснил, что русские начисто 
лишены обоняния. При нездоровом пристрастии к мытью (моются чуть ли не раз в месяц, что, 
впрочем, скорее всего объясняется распущенностью, ибо бани у них для мужчин и женщин 
общие), московиты совершенно равнодушны к дурным запахам, а главная их пища - сырой лук и 
чеснок.
       Корнелиуса это известие нисколько не расстроило. Всякий, кто подолгу сиживал в 
осаде, знает, что чеснок очень полезен - хорош и от скорбута, и от опухания ног, и даже, 
сказывают, от французской болезни. Пусть русские едят чеснок сколько им угодно, лишь бы 
жалованье платили в срок.
       
       * * *
       
        Он переправился через речку вброд, проехал с полмили, и из-за кустов выскочила 
ватага: один толстый, со свинячьим багровым рылом сидел на лошади, еще четверо трусили 
следом. Все были в длиннополых зеленых кафтанах, изрядно засаленных, только у конного 
кафтан был целый, а у пеших в дырьях и заплатах. Корнелиус испугался, что разбойники, и 
схватился было за седельную кобуру, но сразу же сообразил, что лихие люди в мундирах не 
ходят. Стало быть, пограничная стража.
       Трое солдат были с алебардами, один с пищалью. У офицера на боку висела кривая 
сабля. Он грозно сказал что-то, налегая на звуки tsz, tch и tsch - будто на гуся зацыкал. 
О смысле сказанного можно было догадаться и без перевода. Что за человек, мол, и какого 
черта топчешь землю великого московского царя.
       Фон Дорн учтиво приподнял шляпу, достал из сумки подорожную грамоту, выразительно 
покачал печатями. Потом развернул и сделал вид, что читает из середины - на самом деле 
повторил заученное наизусть: "I tomu muschkaterskomu kapitanu Korneju Fondornowu jechati 
wo Pskow, da w Welikij Nowgorod, da wo Twer, a izo Tweri na Moskwu ne meschkaja nigde".
       Офицер снова зацыкал и зашикал, потянулся за грамотой (дохнуло дрянным шнапсом), 
но Корнелиус, слава богу, не вчера на свет появился. Еще разок показал подвешенную 
печать, да и прибрал подорожную от греха.
       - Pskow - Nowgorod - Twer - Moskwu, - повторил он и строго погрозил.
       - Meschkaja nigde (что означало "по срочному государственному делу").
       Под кустом, оказывается, сидел еще один московит - без оружия, с медной 
чернильницей на шее и гусиным пером за ухом.
       Лениво поднявшись, он сказал на скверном, но понятном немецком:
       - Плати три ефимка приставу, один мне, один стрельцам - им тоже жить надо - и 
езжай себе с Богом, коли нужный человек.
       Пять рейхсталеров? Пять?! Да за что?!
       - Ага, сейчас, - кивнул Корнелиус. - Только подпругу подтяну.
       Подтянул. А после ка-ак гикнет коню в ухо, ка-ак стегнет плеткой. Дырку вам от 
прецля, господа стражники, а не пять рейхсталеров.
       Сзади пальнули, и воздух зашуршал неожиданно близко, в каком-нибудь полулокте от 
уха. Но ничего, Бог миловал. Фон Дорны везучие, это издавна известно. Одна беда - никогда 
не умели извлекать пользу из своей удачливости. А виной тому проклятое чистоплюйство, да 
еще злосчастный фамильный девиз, придуманный первым из рода, Тео-Крестоносцем, на беду 
потомкам: Honor primum, alia deinde<Сначала честь, остальное потом (лат.)>.
       Прапрадед Тибо-Монтесума, вернувшийся из Мексики с целой повозкой ацтекского 
золота, вызвал дерзкими речами гнев императора Карла - остался и без золота, и без 
головы. Двоюродный дед Ульрих-Красавчик достиг блестящего положения, став фаворитом 
вдовствующей герцогини Альтен-Саксенской. И что же? Влюбился в бесприданницу, покинул 
княжеский дворец и окончил свои дни в бедности.
       Когда-то Корнелиусу по молодости и глупости виделась особенная красота и лихость в 
этой фондорновской нерачительности к подаркам судьбы, но, поголодав в походах и осадах, 
померзнув, поглотав дыму, он понемногу вошел в разум, понял: честь хороша для тех, кто 
может ее себе позволить. А если всё твое состояние помещается в невеликой седельной 
сумке, то про honor лучше до поры до времени забыть.
       Что же там было, в заветной сумке?
       Перво-наперво - грамота от князя Тулупова, пропуск к славе и богатству, достигнув 
которых, можно будет и о чести вспомнить.
       Потом кипарисовый крестик из Святой Земли, выигранный в кости у одного анжерского 
капуцина.
       Золотой медальон с инициалами "С. v. D." - тайный матушкин подарок, когда навечно 
уезжал из Теофельса. Раньше внутри лежала частица Древа Истинного Креста Господня, да в 
прошлом году выпала в битве близ Шарлеруа, потерялась.
       Самая же дорогая и редкая вещь - превосходный будильник, корнелиусова доля при 
разделе отцовского имущества. Дележ был честный, согласно завещанию. Клаусу достались 
замок, земля и долги; Марте и Грете - по перине и две подушки и по два платья; Фердинанду 
- хороший конь с седлом; Андреасу ничего, потому что слуге Божию земное достояние - тлен; 
самому же младшему, Корнелиусу - будильник, военный трофей покойного батюшки, 
валленштейновского солдата. Будильник был бронзовый, с хрустальным окошком и золочеными 
цифрами, а мог ли звонить или давно сломался, того Корнелиус не знал, потому что берег 
драгоценную вещь пуще глаза и механизм не заводил. Никогда, даже в самую трудную пору, 
отцовское наследство в заклад не сдавал, при игре на кон не ставил. У будильника был 
особенный смысл. Такая роскошная безделица хорошо смотрелась бы лишь в богатом антураже, 
среди бронзовых скульптур, мрамора и бархатных портьер, и цель карьеры Корнелиус 
определял для себя так: найти будильнику подходящее обиталище и на том успокоиться. Пока 
до цели было ох как далеко.
       Но там же, в кожаной сумке, лежал маленький сверточек, благодаря которому 
странствия будильника могли благополучно завершиться в не столь уж отдаленном будущем. 
Прядь медно-рыжих волос, тщательно завернутая в пергамент, сулила Корнелиусу барыши, 
которых не накопишь никаким жалованием, да и у турков на шпагу вряд ли возьмешь. Перед 
отплытием в Ригу была у мушкетерского капитана деловая беседа с торговцем Яном ван 
Хареном, что поставляет в европейские столицы прекрасные рыжие волосы голландских женщин 
для производства наимоднейших париков "Лаура". Ван Харен сказал, что рыжие голландки 
жадны и привередливы, ломят за свои жидкие патлы бешеную цену, пользуясь тем, что их, 
красноволосых, не столь уж много. А вот в Московии женщин и девок с волосами того самого 
бесподобного оттенка без счету - просто через одну, да и дорожиться они не станут. Расчет 
был прост и верен: на капитанское жалованье покупать задешево у московиток их косы, с 
купеческими караванами переправлять в Амстердам ван Харену, а тот будет класть 
причитающееся вознаграждение в банк. Локон был выдан для образца, чтоб не ошибиться в 
цвете, а на пергаменте торговец собственноручно вывел оговоренную цену - 1500 гульденов 
за возок. Это ж сколько за четыре года денег наберется! И войны с турками не надо.
       
       * * *