часа вещички собрать - да под присмотром городового, чтоб не дай Бог не упер чего 
хозяйского, - и велел мне дверь опечатать. До объявления наследников.
       - А кто наследники? - полюбопытствовал Эраст Петрович.
       - Тут закавыка. Камердинер говорит, что ни братьев, ни сестер у Кокорина нет. Есть 
какие-то троюродные, да он их и на порог не пускал. И кому такие деньжищи достанутся? - 
завистливо вздохнул Иван Прокофьевич. - Ведь это ж представить страшно... А, не наша 
печаль. Адвокат либо душеприказчики не сегодня-завтра объявятся. Еще и суток не прошло. И 
тело-то пока у нас в леднике лежит. Может, завтра Егор Никифорыч дело закроет, тогда и 
завертится.
       - И все же это странно, - наморщив лоб, заметил юный письмоводитель. - Если уж 
человек в предсмертном письме специально про какой-то бювар указал, неспроста это. И про 
"законченную скотину" что-то непонятно. А ну как в том бюваре что-нибудь важное? Вы как 
хотите, а я бы непременно в квартире поискал. Сдается мне, что вся записка из-за этого 
бювара написана. Тут какая-то тайна, право слово.
       Эраст Петрович покраснел, боясь, что про тайну у него слишком по-мальчишески 
выскочило, но помощник пристава ничего странного в его соображении не усмотрел.
       - И то, следовало хоть в кабинете бумаги просмотреть, - признал он. - Егор 
Никифорыч вечно спешат. Семья у него сам-восьмой, так он все норовит с осмотра или 
дознания побыстрей домой улизнуть. Старый человек, год до пенсии, чего вы хотите... А вот 
что, господин Фандорин. Не угодно ли съездить самим? Вместе и посмотрим. А печать я потом 
новую навешу, дело небольшое. Егор Никифорыч не обессудит. Какое там - поблагодарит, что 
не тормошили лишний раз. Скажу ему, что из Сыскного управления запрос был, а?
       Эрасту Петровичу показалось, что тощему помощнику пристава просто охота получше 
рассмотреть "прешикарную" квартиру, да и с "навешиванием" новой печати, кажется, тоже 
получалось как-то не очень, но уж больно велик был соблазн. Тут и в самом деле пахло 
тайной.
       
       * * *
       
       Убранство квартиры покойного Петра Кокорина (парадный этаж богатого доходного дома 
возле Пречистенских ворот) на Фандорина большого впечатления не произвело - во времена 
папенькиного скороспелого богатства живал и он в хоромах не хуже. Посему в мраморной 
прихожей с трехаршинным венецианским зеркалом и золоченой лепниной на потолке коллежский 
регистратор не задержался, а прямехонько прошел в гостиную - широкую, в шесть окон, в 
наимоднейшем русском стиле: с расписными сундуками, с дубовой резьбой по стенам и 
нарядной изразцовой печью.
       - Бонтонно проживать изволили, я же говорил, - почему-то шепотом выдохнул в 
затылок провожатый.
       Эраст Петрович был сейчас удивительно похож на годовалого сеттера, впервые 
выпущенного в лес и ошалевшего от остро-манящего запаха близкой дичи. Повертев головой 
вправо-влево, он безошибочно определил:
       - Вон та дверь - кабинет?
       - Точно так-с.
       - Идемте же!
       Кожаный бювар долго искать не пришлось - он лежал посреди массивного письменного 
стола, между малахитовым чернильным прибором и перламутровой раковиной-пепельницей. Но 
прежде чем нетерпеливые руки Фандорина коснулись коричневой скрипучей кожи, взгляд его 
упал на фотопортрет в серебряной рамке, стоявший здесь же, на столе, на самом видном 
месте. Лицо на портрете было настолько примечательным, что Эраст Петрович и о бюваре 
забыл: вполоборота смотрела на него пышноволосая Клеопатра с огромными матово-черными 
глазами, гордым изгибом высокой шеи и чуть прорисованной жесточинкой в своенравной линии 
рта. Более же всего заворожило коллежского регистратора выражение спокойной и уверенной 
властности, такое неожиданное на девичьем лице (почему-то захотелось Фандорину, чтоб это 
непременно была не дама, а девица).
       - Хороша-с, - присвистнул оказавшийся рядом Иван Прокофьевич. - Кто же это такая? 
Позвольте-ка...
       И он без малейшего трепета, кощунственной рукой извлек волшебный лик из рамки и 
перевернул карточку обратной стороной. Там косым, размашистым почерком было написано:
       
       Петру К.
       "И Петр вышед вон и плакася горько". Полюбив, не отрекайтесь! А.Б.
       
       - Это она его с Петром-апостолом равняет, а себя, стало быть, с Иисусом? Однако 
амбиции! - фыркнул помощник пристава. - Уж не из-за этой ли особы и руки на себя студент 
наш наложил, а? Ага, вот и бюварчик, не зря ехали.
       Раскрыв кожаную обложку, Иван Прокофьевич извлек один-единственный листок, 
написанный на уже знакомой Эрасту Петровичу голубой бумаге, однако на сей раз с 
нотариальной печатью и несколькими подписями внизу.
       - Отлично, - удовлетворенно кивнул полицейский. - Отыскалась и духовная. Нуте-с, 
любопытно.
       Документ он пробежал глазами в минуту, но Эрасту Петровичу эта минута с вечность 
показалась, а заглядывать через плечо он полагал ниже своего достоинства.
       - Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Хорош подарочек троюродным! - воскликнул Иван 
Прокофьевич с непонятным злорадством. - Ай да Кокорин, всем нос утер. Это по-нашему, 
по-русски! Только уж непатриотично как-то. Вот и про "скотину" разъясняется.
       Потеряв от нетерпения всякое представление о приличиях и чинопочитании, Эраст 
Петрович выхватил у старшего по званию листок и прочел следующее:
       
       Духовная
       Я, нижеподписавшийся Петр Александрович Кокорин, будучи в полном уме и совершенной 
памяти, при нижеследующих свидетелях объявляю мое завещание по поводу принадлежащего мне 
имущества.
       Все мое реализуемое имущество, полный перечень коего имеется у моего поверенного 
Семена Ефимовича Берензона, я завещаю г-же баронессе Маргарете Эстер, подданной Британии, 
для использования всех сих средств по полному ее усмотрению на нужды образования и 
воспитания сирот. Уверен, что г-жа Эстер распорядится этими средствами толковее и 
честнее, чем наши генералы от благотворительности.
       Это мое завещание является последним и окончательным, оно имеет законную силу и 
отменяет мое предыдущее завещание.
       Душеприказчиками я назначаю адвоката Семена Ефимовича Берензона и студента 
Московского университета Николая Степановича Ахтырцева.
       Настоящая духовная составлена в двух экземплярах, один из коих остается у меня, а 
второй передается на хранение в адвокатскую контору г-на Берензона.
       Москва, 12 мая 1876 года
       Петр Кокорин
       
       Глава вторая, в которой нет ничего кроме разговоров
       
       - Воля ваша, Ксаверий Феофилактович, а только странно! - с горячностью повторил 
Фандорин. - Тут какая-то тайна, честное слово! - И упрямо подчеркнул. - Да, вот именно,