уже мои фантазии. Никакого фатального невезения в Александровском не было, просто к 
третьему часу студент уже всю свою фортуну израсходовал.
       - Ксаверий Феофилактович, вы - настоящий аналитический талант, - искренне 
восхитился Фандорин. - Я так и вижу перед собой, как все это было.
       Заслуженная похвала, хоть и от молокососа, была Грушину приятна.
       - То-то. Есть чему и у старых дураков поучиться, - назидательно произнес он. - Вы 
бы послужили по следственному делу с мое, да не в нынешние высококультурные времена, а 
при государе Николае Павловиче. Тогда не разбирали, сыскное не сыскное, да не было еше в 
Москве ни нашего управления, ни даже следственного отдела. Сегодня убийц ищешь, завтра на 
ярмарке стоишь, народу острастку даешь, послезавтра по кабакам беспашпортных гоняешь. 
Зато приобретаешь наблюдательность, знание людей, ну и шкурой дубленой обрастаешь, без 
этого в нашем полицейском деле никак невозможно, - с намеком закончил пристав и вдруг 
заметил, что письмоводитель его не очень-то и слушает, а хмурится какой-то своей мысли, 
по всему видать не очень удобной.
       - Ну, что там у вас еще, выкладывайте.
       - Да вот, в толк не возьму... - Фандорин нервно пошевелил красивыми, в два 
полумесяца бровями. - Кукин этот говорит, что на мосту студент был...
       - Конечно, студент, а кто же?
       - Но откуда Кукину знать, что Кокорин студент? Был он в сюртуке и шляпе, его и в 
Александровском саду никто из свидетелей за студента не признал... Там в протоколах все 
"молодой человек" да "тот господин". Загадка!
       - Все у вас одни загадки на уме, - махнул рукой Грушин. - Дурак ваш Кукин, да и 
дело с концом. Видит, барин молоденький, в статском, ну и вообразил, что студент. А 
может, глаз у приказчика наметанный, распознал студента - ведь с утра до вечера с 
покупателями дело имеет.
       - Кукин в своей лавчонке такого покупателя, как Кокорин, и в глаза не видывал, - 
резонно возразил Эраст Петрович.
       - Так что с того?
       - А то, что неплохо бы помещицу Спицыну и приказчика Кукина получше расспросить. 
Вам, Ксаверий Феофилактович, конечно, не к лицу такими пустяками заниматься, но, если 
позволите, я бы сам... - Эраст Петрович даже на стуле приподнялся, так ему хотелось, чтоб 
Грушин позволил.
       Собирался Ксаверий Феофилактович строгость проявить, но передумал. Пусть мальчишка 
живой работы понюхает, поучится со свидетелями разговаривать. Может, и получится из него 
толк. Сказал внушительно:
       - Не запрещаю. - И, предупредив радостный возглас, уже готовый сорваться с уст 
коллежского регистратора, добавил. - Но сначала извольте отчет для его превосходительства 
закончить. И вот что, голубчик. Уже четвертый час. Пойду я, пожалуй, восвояси. А вы мне 
завтра расскажете, откуда приказчик про студента взял.
       
       Глава третья, в которой возникает "зутулый штудент"
       
       От Мясницкой, где располагалось Сыскное управление, до гостиницы "Боярская", где, 
судя по сводке, "временно проживала" помещица Спицына, было ходу минут двадцать, и 
Фандорин, несмотря на снедавшее его нетерпение, решил пройтись пешком. Мучитель "Лорд 
Байрон", немилосердно стискивавший бока письмоводителя, пробил столь существенную брешь в 
его бюджете, что расход на извозчика мог бы самым принципиальным образом отразиться на 
рационе питания. Жуя на ходу пирожок с вязигой, купленный на углу Гусятникова переулка 
(не будем забывать, что в следственной ажитации Эраст Петрович остался без обеда), он 
резво шагал по Чистопрудному бульвару, где допотопные старухи в салопах и чепцах сыпали 
крошки жирным, бесцеремонным голубям. По булыжной мостовой стремительно катились пролетки 
и фаэтоны, за которыми Фандорину было никак не угнаться, и его мысли приняли обиженное 
направление. В сущности, сыщику без коляски с рысаками никак невозможно. Хорошо 
"Боярская" на Покровке, но ведь оттуда еще на Яузу к приказчику Кукину топать - это 
верных полчаса. Тут промедление смерти подобно, растравлял себя Эраст Петрович (прямо 
скажем, несколько преувеличивая), а господин пристав казенного пятиалтынного пожалел. 
Самому-то, поди, управление каждый месяц по восьмидесяти целковых на постоянного 
извозчика отчисляет. Вот они, начальственные привилегии: один на персональном извозчике 
домой, а другой на своих двоих по служебной надобности.
       Но слева, над крышей кофейни Суше уже показалась колокольня Троицкой церкви, возле 
которой находилась "Боярская", и Фандорин зашагал еще быстрей, предвкушая важные открытия.
       Полчаса спустя, походкой понурой и разбитой, брел он вниз по Покровскому бульвару, 
где голубей, таких же упитанных и нахальных, как на Чистопрудном, кормили уже не 
дворянки, а купчихи.
       Разговор со свидетельницей получился неутешительный. Помещицу Эраст Петрович 
поймал в самый последний момент - она уже готовилась сесть в дрожки, заваленные баулами и 
свертками, чтобы отбыть из первопрестольной к себе в Калужскую губернию. Из соображений 
экономии путешествовала Спицына по старинке, не железной дорогой, а на своих лошадках.
       В этом Фандорину безусловно повезло, ибо торопись помещица на вокзал, разговора и 
вовсе бы не получилось. Но суть беседы со словоохотливой свидетельницей, к которой Эраст 
Петрович подступал и так, и этак, сводилась к одному: Ксаверий Феофилактович прав, и 
видела Спицына именно Кокорина - и про сюртук помянула, и про круглую шляпу, и даже про 
лаковые штиблеты с пуговками, о которых не упоминали свидетели из Александровского сада.
       Вся надежда оставалась на Кукина, в отношении которого Грушин, скорее всего, 
опять-таки прав. Сболтнул приказчик не подумав, а теперь таскайся из-за него по всей 
Москве, выставляй себя перед приставом на посмешище.
       Бакалейная лавка "Брыкин и сыновья" выходила стеклянной дверью с изображением 
сахарной головы прямо на набережную, и мост отсюда был виден как на ладони - это Фандорин 
отметил сразу. Отметил он и то, что окна лавки были нараспашку (видно, от духоты), а 
стало быть, мог услышать Кукин и "железный щелчок", ведь до ближайшей каменной тумбы 
моста никак не далее пятнадцати шагов. Из двери заинтригованно выглянул мужчина лет 
сорока в красной рубахе, черном суконном жилете, плисовых штанах и сапогах бутылками.
       - Не угодно ли чего, ваше благородие? - спросил он. - Никак заплутать изволили?
       - Кукин? - строго спросил Эраст Петрович, не предвидя от грядущих объяснений 
ничего утешительного.
       - Точно так-с, - насторожился приказчик, сдвинув кустистые брови, но сразу же 
догадался. - Вы, ваше благородие, должно, из полиции? Покорнейше благодарен. Не ожидал 
такого скорого вашего внимания. Господин околотошный сказали, что начальство рассмотрит, 
но не ожидал-с, никак не ожидал-с. Да что же мы на пороге-то! Пожалуйте в лавку. Уж так 
благодарен, так благодарен.
       Он и поклонился, и дверку приоткрыл, и еще рукой приглашающий жест сделал - мол, 
милости прошу, но Фандорин не тронулся с места. Сказал внушительно:
       - Я, Кукин, не из околотка, а из сыскной полиции. Имею поручение разыскать сту... 
того человека, про которого вы сообщили околоточному надзирателю.
       - Это скубента-то? - с готовностью подсказал приказчик. - Как же-с, преотлично его 
запомнили. Страх-то какой, прости Господи. Я как увидел, что они на тумбу залезли и 
оружию к голове приставили, так и обмер - ну все, думаю, будет как о прошлый год, опять 
никого в лавку калачом не заманишь. А в чем мы-то виноваты? Что им тут, медом намазано, 
руки на себя накладывать? Ты сходи вон к Москве-реке, там и поглыбже, и мост повыше, да 
и...