Все застывают в полной неподвижности. Становится очень тихо. 
   В прошлый раз у меня не было времени как следует рассмотреть рану - боялся, что Ирина 
Николаевна войдет. Увидел только, что Константин Гаврилович безусловно и недвусмысленно 
мертв. А теперь повернул лампу, приподнял ему голову и вижу - выходное-то отверстие через 
левый глаз. Сначала подумал только: в закрытом гробу хоронить придется. А потом как 
ударило: кто ж этак стреляется, чтоб пуля в правое ухо вошла да через левый глаз вышла ? 
И револьвер длинноствольный, "смит-вессон". Так и руку не вывернешь. Нет, господа, тут 
явное убийство, довольно неуклюже замаскированное под самоубийство. Это ясно и без 
полиции... 
   Все по-прежнему совершенно неподвижны и только следят глазами за Дорном, медленно 
   расхаживающим по сцене. 
   Я полагаю, было так. Константин Гаврилович стоял у двери, ведущей на террасу, - точно 
такой же, как вот эта. Кто-то вошел. Взял с секретера револьвер, который зачем-то лежал 
там поверх бумаг - на листке осталось едва различимое, но свежее пятно оружейного масла. 
Потом этот кто-то преспокойно - впрочем, может быть, очень даже и неспокойно, но это не 
важно - дождался, пока Константин Гаврилович отвернется, взял револьвер, взвел курок, 
вставил ствол в ухо и выстрелил. 
   Полина Андреевна (сердобольно). Ох! 
   Маша снова резко отворачивается. Шамраев снова крестится. Медведенко снимает и 
   надевает очки. Тригорин приставляет себе палец к правому уху и поворачивает то так, 
   то этак. Сорин откатывается на кресле подальше от всех. 
   Аркадина. "И сок проклятой белены в отверстье уха влил..." 
   Сорин. Но позвольте, если так, то получается, что Костеньку убили почти что у нас на 
глазах! Убийца где-то здесь, совсем близко! Он не мог уйти далеко! 
   Дорн (пожав плечами). А зачем ему было уходить? Константина Гавриловича застрелил 
кто-то из своих, кого он хорошо знал и чьему появлению, судя по всему, нисколько не 
удивился. 
   Повторяется стоп-кадр, только теперь он короче. 
   Аркадина. Но почти все были в этой комнате! И мы с Борисом Алексеевичем, и вы, и Илья 
Афанасьевич с Полиной Андреевной, и Марья Ильинична. Кого здесь не было? (Оглядывается.) 
Брат остался дремать в столовой, но он очень слаб и без посторонней помощи пройти до 
террасы не мог. Остается только (поворачивается к Медведенке и не может вспомнить его 
фамилию)... господин учитель. 
   Все смотрят на Медведенку. 
   Медведенко. Господа, господа, клянусь вам... Я сидел в буфетной, пил чай. Потом 
услышал крик Маши... Нет-нет, разве я бы... (Сбивается.) 
   Дорн. М-да. Я, собственно, не успел сообщить вам вторую новость. Открыл саквояж, чтобы 
взять бинт, и вдруг вижу: склянка с эфиром и в самом деле лопнула, причем совсем недавно. 
   Шамраев. Ну и что? 
   Дорн. А то, драгоценный Илья Афанасьевич, что треск, который мы тут с вами слышали, 
был вовсе не выстрелом, а взрывом эфира. Из-за неплотно закрытой крышечки в склянку 
проник воздух, образовалась взрывчатая перекисная смесь - и ба-бах! Если подержать 
склянку с эфиром над свечкой, а после не закрыть как следует, то непременно хряпнет. У 
меня такое уже бывало: пьяный фельдшер плохо засунул пробку, а пузырек нагрелся на 
солнце. 
   Шамраев. Погодите, голова кругом. Но раз Константин Гаврилович застрелен, значит, 
выстрел-то все-таки был? 
   Дорн. Был. Однако несколькими минутами ранее, когда в этой комнате никого из нас еще 
не было. Мы уже отужинали и все - или почти все - разбрелись по дому. 
   Тригорин. То есть вы хотите сказать... 
   Дорн (чеканно). Что Константина Гавриловича мог убить любой из нас. 
   Все приходят в движение. 
   Разумеется, исключительно теоретически. 
   Шамраев. Ну вас с вашими теориями! Это что-то не по-русски. Сразу видно, что вы немец! 
   Полина Андреевна. Как ты можешь так разговаривать с Евгением Сергеевичем! Если бы не 
его открытие, единственным подозреваемым был бы твой зять. 
   Дорн. Спасибо на добром слове, Полина Андреевна. Что же до немечества, то я не в 
большей степени немец, чем вы, Илья Афанасьевич, татарин. Мои предки, фон Дорны, 
переехали в Россию еще при Алексее Михайловиче, очень быстро обрусели и ужасно 
расплодились. Одни превратились в Фондорновых, другие в Фандориных, наша же ветвь 
усеклась просто до Дорнов. Но это из области истории и к делу не относится. У нас с вами 
тут совсем другая история, и пренеприятная. Хорошо бы поскорей в ней разобраться, 
желательно еще до прибытия полиции. Не то выйдет скверно. Затаскают по допросам, убийцу, 
разумеется, не найдут, и на каждом из нас до скончания дней останется пятно: а ну как 
именно он-то и убил? Вы наших соседей знаете. А я врач. Кому нужен врач-убийца? Этак всю 
практику растеряю. На что жить прикажете? 
   Аркадина. Ну, на всех подозрение не падет, я - мать. 
   Сорин. А я любил Костю, как родного сына. Никто не любил его, как я. (Испуганно 
оглядывается на Аркадину и виновато опускает голову.) 
   Маша (повернувшись). Никто не любил Костю, как вы? Да что вы знаете про любовь? 
(Неприятно смеется и снова отворачивается.) 
   Медведенко (поспешно). А я всегда относился к Константину Гавриловичу с глубочайшим 
уважением. Он у нашего сыночка крестным был! 
   Шамраев. Он вырос у нас с Полиной на глазах! Мы жизнь положили на то, чтобы Константин 
Гаврилович и Петр Николаевич жили покойно и ни в чем не знали нужды! Нет уж, на нас ваши 
теории не распространяйте! 
   Тригорин. А я? C какой стати я стал бы убивать сына моего единственного и драгоценного 
друга Ирины Николаевны? Напротив, я всегда желал мальчику добра. 
   Дорн (иронически кланяется). Мерси, получается, что, кроме меня, убивать Константина 
Гавриловича было решительно некому - все прочие его нежно любили. Про себя этого сказать 
не могу. На мой непросвещенный взгляд, покойник был не без литературных способностей, но, 
хотя о мертвых аут бене, аут нихиль, характер у него был дрянь. Капризный, эгоистичный, 
жестокий мальчишка. Признаюсь, он мне совсем не нравился. Что за охота в двадцать семь 
лет жить одной жалостью к себе и при этом до такой степени презирать окружающий мир? 
Впрочем, прошу не трактовать мои слова как признание в преступлении. Согласитесь, что в 
качестве мотива для убийства вялой неприязни маловато. Я единственный из присутствующих, 
кого не связывали с Константином Гавриловичем никакие личные отношения. Вместе с тем я 
уже много лет наблюдаю за жизнью усадьбы и ее обитателей и, смею думать, разбираюсь в 
здешнем психологическом ландшафте лучше, чем полиция. Посему предлагаю себя в качестве 
следователя. Если, конечно, никто не возражает. Или вы предпочитаете, чтобы 
разбирательством занялась полиция? 
   Пауза. 
   Тригорин. Пожалуй, и в самом деле лучше покончить с этим до прибытия полиции. Начнется 
волокита, а мне нужно заканчивать повесть. (Про себя.) Работать, уйти в работу... 
   Полина Андреевна. Да-да, доверимся Евгению Сергеевичу. Вы с вашим математическим умом 
сумеете разъяснить этот кошмар. 
   Аркадина. Боже, Боже. И я, мать, только что лишившаяся единственного, бесконечно 
любимого сына, должна участвовать в этом фарсе! Увольте, господа. Дайте мне побыть 
наедине с моим горем. (Царственно встает.) Борис, отведи меня в какой-нибудь удаленный 
уголок, где я могла бы завыть, как раненая волчица.