сенокос и хомуты! Твоя дочь страдает, гибнет, а ты... 
   Дорн. Тихо! (Полина Андреевна послушно умолкает на полуслове. Дорн подходит к 
Медведенке и крепко берет его за плечи, тот мотает головой.) Итак, Семен Семенович, вы 
подслушали, как ваша теща уговаривает Треплева быть поласковее с вашей женой, и после 
этого передумали возвращаться домой. Кажется, у вас нашлось другое дело, поинтереснее. 
(Смотрит на Медведенку с любопытством.) Вот уж воистину "и возмутятся смиренные". Всякому 
терпению есть мера, а? 
   Медведенко (рывком высвобождается, расправляет плечи, говорит громко). Да, Евгений 
Сергеевич, да! Возмутятся смиренные, потому что и у чаши смирения есть своя кромка. Когда 
переполнится, одной малой капельки бывает довольно. Живешь-живешь, терпишь-терпишь. Все 
видишь, все понимаешь, а надежда нашептывает: подожди еще, потерпи еще, воздал же Господь 
Иову многострадальному. Где вам, баловню судьбы, женскому любимцу, понять, каково это - 
быть самым что ни на есть распоследним человеком на свете! Говорят, у каждой твари своя 
цена есть. Я всегда знал, что моя цена небольшая - примерно в двугривенный, а сегодня мне 
и вовсе глаза открыли. Не двугривенный, не алтын даже и не полушка, а нуль, круглый нуль 
- вот цена Семена Медведенки. Если б ставили хоть в полушку, так дали бы лошадь - только 
уезжай, не путайся под ногами, не мешай разврату. А тут даже этой малости не удостоили - 
уйдешь, козявка, и собственными ногами. Этот барчук, этот бездельник (тычет пальцем в 
правую дверь) растоптал мне жизнь! Казалось бы, стал модным писателем, деньги тебе из 
журналов шлют, так уезжай в столицы, блистай. Нет, сидит как ворон над добычей. Губит, 
топчет, сводит с ума. А Машенька и сошла с ума. Смотреть на это сил нет! И пьет, много 
пьет. Ребеночка забросила. Я ведь не убивать хотел, хотел попросить только по-человечески 
- чтоб уехал, пожалел нас. Для того и пришел - наедине поговорить. А он на меня как на 
грязь какую посмотрел, пробормотал что-то по-французски, зная, что я не пойму, и 
отвернулся. Тут на меня будто затмение нашло. Схватил со шкафчика револьвер... Как дым 
рассеялся, думаю: нельзя мне на каторгу. Никак нельзя. Господи, молюсь, спаси, избави! 
Вдруг на глаза ваш саквояж попался. Думаю, там бинты, йод. Что, если Константин 
Гаврилович жив еще? Открываю, вижу - склянка и написано "Эфир". И вспомнил про кислород, 
про нагревание - читал в учительской газете. Еще слово вспомнил французское - "алиби". 
Вот тебе и алиби. Господи, что теперь с ребеночком-то будет... (Закрывает руками лицо, 
глухо, неумело рыдает.) 
   Шамраев (вполголоса). Положим, слово не французское, а латинское. 
   Раскат грома, вспышка, свет гаснет. 
   Дубль 3 
   Часы бьют девять раз. 
   Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак, дамы и господа, 
все участники драмы на месте. Один - или одна из нас - убийца. Давайте разбираться. Итак, 
кто-то вошел с террасы в комнату, мирно поговорил о чем-то с Константином Гавриловичем, 
потом взял с секретера револьвер, вышиб собеседнику мозги, подогрел на свечке склянку с 
эфиром и удалился. При постепенном соединении с воздухом нагретый эфир взрывается через 
пять-шесть минут. Для того чтобы обеспечить себе алиби, в момент взрыва убийца должен был 
непременно находиться здесь, в гостиной, причем в присутствии свидетелей. Иначе уловка 
утратила бы всякий смысл. Давайте-ка припомним, кто предложил перебраться из столовой в 
гостиную. 
   Тригорин (пожав плечами). Никто. Мы просто закончили пить чай и решили продолжить игру 
в лото. 
   Аркадина. Нет-нет! Я рассказывала, как меня принимала публика в Харькове, а Марья 
Ильинична вдруг перебила и говорит: "Как здесь душно. Идемте в гостиную". Впрочем, все 
это пустое и глупости... Мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была 
слишком увлечена искусством и собой - да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы: жить 
перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное, всегда только 
собственное лицо. Мой милый, бесталанный, нелюбимый мальчик... Ты - единственный, кому я 
была по-настоящему нужна. Теперь лежишь там ничком, окровавленный, раскинув руки. Ты звал 
меня, долго звал, а я все не шла, и вот твой зов утих... 
   Дорн. Хм, а ведь верно. Это Марья Ильинична увела нас из столовой. 
   Все поворачиваются к Маше, которая стоит спиной к зрителям у окна и курит. 
   И еще, Марья Ильинична, вы зачем-то попросили меня открыть дверь. (Показывает на 
дверь, что была загорожена креслом.) Я, помню, удивился - вроде бы амплуа беспомощной 
барышни не по вашей части. Или вы знали, что дверь заставлена креслом? Если так, то 
откуда вам это было известно? Как и все мы, вы отлучались из столовой. Не могли бы вы 
объяснить, куда и по каким делам? 
   Пауза. Маша будто не слышала. 
   Марья Ильинична, извольте ответить. 
   Маша (произносит монолог не оборачиваясь, ровным и вялым голосом). Пошла посмотреть, 
где он и что делает. Я часто за ним подглядываю. То есть подглядывала. Папа называет меня 
дурой, а я очень хитрая. Бывало, стою на террасе у окна и смотрю, как Константин 
Гаврилович пишет, или просто сидит, глядя на огонь, или мечется по комнате, ероша волосы. 
Войти боялась - он сердится, когда я к нему вхожу. То есть сердился. Я его раздражаю. То 
есть раздражала... 
   Дорн. Не отвлекайтесь вы на грамматику. Продолжайте. 
   Маша. Он был здесь, и с ним была Заречная. Она все повторяла: "Я чайка, я чайка". Ах, 
как он на нее смотрел! Если бы он когда-нибудь, хоть один-единственный разок, посмотрел 
так на меня, мне хватило бы на всю жизнь. Я бы все вспоминала этот взгляд и была бы 
счастлива... Это не Заречная - чайка, это я - чайка. Константин Гаврилович подстрелил 
меня просто так, ни для чего, чтоб не летала над ним глупая черноголовая птица! (Резко 
оборачивается, стоит, обхватив локти.) Жизнь моя ужасна. Я живу в бревенчатой избе, с 
мужем, которого не люблю и не уважаю. Его многочисленное семейство меня боится и 
ненавидит. А этот ребенок! Я его не хотела, я не испытываю к нему совершенно никаких 
чувств, кроме досады и раздражения! Зачем он кричит по ночам, зачем требует молока, зачем 
пачкает пеленки! А ведь я могла бы жить иначе. Я могла бы уехать, заняться каким-нибудь 
делом или хотя бы просто додремать до старости. Но Костя привязал, околдовал, отравил 
меня... Какой он был красивый! Только я это видела, больше никто. В последнее время мне 
стало казаться, что он посматривает на меня по-другому. Нет, не с любовью, не с нежностью 
- я не настолько слепа. Но он мужчина, ему нужна женщина, а кроме меня, около него никого 
не было... 
   Полина Андреевна. Что ты говоришь! Опомнись! 
   Шамраев. Бесстыжая тварь! (Бросается к дочери, но Дорн крепко берет его за локоть и 
останавливает.) 
   Маша (словно никто ее не прерывал). Я думала, рано или поздно он будет мой. Но тут 
появилась она и снова вскружила ему голову. О, она актриса, она отлично умеет это делать. 
И ведь ей он даже не нужен - она просто упражнялась в своем искусстве... Я стояла за 
окном и думала: довольно, довольно. Даже чайка, если ее долго истязать, наверное, ударит 
клювом. Вот и я клюну его в темя, или в высокий, чистый лоб, или в висок, на котором 
подрагивает голубая жилка. Я готова была смотреть на эту жилку часами... Освобожусь, 
думала я. Избавлюсь от наваждения. И тогда можно будет уехать. Уехать... Уехать... 
   Медведенко. Маша, ты не в себе. Ты на себя наговариваешь. 
   Шамраев (громовым голосом). Молчи, жалкий человек! А ты, мать, рыдай. Наша дочь - 
убийца! Горе, какое горе! 
   Аркадина (Тригорину, вполголоса). Теперь "благородного отца" так уже не играют, разве 
что где-нибудь в Череповце.