Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак, дамы и господа, 
все участники драмы на месте. Один - или одна из нас - убийца. Давайте разбираться. Для 
начала предлагаю установить, где каждый из нас находился в это время. 
   Тригорин (нервно). Какое "это"? Разве вы точно знаете время, когда произошло убийство? 
   Дорн. Резонный вопрос. Когда я вошел в комнату после хлопка, тело было теплым, из 
раны, пузырясь, стекала кровь, а по стенке еще сползали вышибленные мозги... 
   Маша вскрикивает и зажимает руками уши. Аркадина, покачнувшись, прикрывает кистью 
   глаза - Шамраев подхватывает ее под локоть. 
   Шамраев. Доктор, говорить при матери такое! 
   Дорн. Ах, бросьте, сейчас не до мелодрамы. Между моментом, когда я обнаружил труп, и 
самим убийством миновало не более четверти часа. Ну хорошо, возьмем для верности полчаса. 
Таким образом (смотрит на настенные часы, потом, сердито тряхнув головой, достает свои), 
Константина Гавриловича застрелили между восемью и половиной девятого. За этот промежуток 
- поправьте меня, если я что-то путаю (поочередно обращается к каждому), - Полина 
Андреевна минут на десять отлучалась по каким-то хозяйственным делам. Мария Ильинична 
выходила в сад. Илья Афанасьевич по всегдашней своей привычке на месте почти не сидел - 
то выйдет, то войдет. Господина Медведенки в столовой не было вовсе. Я отсутствовал в 
течение семи или восьми минут - пардон, по физиологической надобности. Борису Алексеевичу 
нужно было удалиться, чтобы записать какую-то свежую метафору. И даже Ирина Николаевна на 
некоторое время исчезла, после чего вернулась посвежевшей и благоухающей духами. Надо 
полагать, обычное дамское прихорашивание? 
   Аркадина (резко). Уж хоть меня-то увольте от ваших изысканий. Я мать! Мой бедный, 
бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой 
- да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы: жить перед зеркалом, жадно вглядываться в 
него и видеть только собственное, всегда только собственное лицо. Мой милый, бесталанный, 
нелюбимый мальчик... Ты - единственный, кому я была по-настоящему нужна. Теперь лежишь 
там ничком, окровавленный, раскинув руки. Ты звал меня, долго звал, а я все не шла, и вот 
твой зов утих... 
   Дорн (терпеливо дослушав до конца, с поклоном). При всем почтении к материнским 
чувствам уволить от изысканий вас не могу - иначе нарушится математическая чистота 
эксперимента. Получается, что все, включая и вашего покорного слугу, имели физическую - я 
подчеркиваю: чисто физическую - возможность... 
   Сорин. Кроме меня. Я-то как раз физической возможности, увы, лишен. Да и из столовой 
никуда не отлучался по причине (обезоруживающе разводит руками) затруднительности 
перемещения. 
   Полина Андреевна. Да вы без посторонней помощи и не дошли бы, бедняжка. 
   Дорн (внимательно смотрит на Сорина). Вы, ваше превосходительство, действительно все 
время находились в столовой. Причем, если я не ошибаюсь, сразу после окончания чаепития, 
когда все разбрелись, вы остались там совершенно один. Что же до вашей неспособности к 
самостоятельному перемещению, то это не совсем верно. И даже вовсе не верно. Уж я-то как 
лечащий врач отлично знаю, что ваша болезнь - в значительной степени плод вашего 
воображения. Оттого и настоящих лекарств вам не выписываю, одну валерьянку. Захотели бы - 
бегали бы как молодой. 
   Сорин (дрожащим голосом). Евгений Сергеевич, это низко! Вы, кажется, намекаете... Я 
Костю любил, как родного сына! 
   Аркадина. Скажите, какие нежности! Значит, меня, мать, подозревать можно, а тебя 
нельзя? Нет уж, пусть будет математическая чистота. (Дорну.) Продолжайте, мосье Дюпен, 
это даже интересно. 
   Дорн (по-прежнему глядит на Сорина). Ведь ваше кресло стояло у окна, не так ли? Перед 
грозой было душно, вы попросили распахнуть створки и, перегнувшись через подоконник, все 
смотрели в сад. Что такого интересного вы там увидели? 
   Сорин. Просто смотрел в сад. Сполохи зарниц так причудливо выхватывали из темноты 
силуэты деревьев. 
   Дорн. Понятно. Скажите, а зачем вы вызвали телеграммой сестру? Никакого удара у вас не 
было - это мы с вами установили сразу. 
   Сорин. Это не я, это они вызвали... 
   Шамраев. А как было не вызвать, когда вы стонали и повторяли: "Умираю! Ирочку, 
Ирочку..."? 
   Дорн. И еще мне рассказали, что вы в последние дни от Константина Гавриловича не 
отходили ни на шаг. Куда он, туда и вы. Даже стелить вам велели в его комнате. Это, 
собственно, зачем? 
   Сорин (лепечет). Я... я боялся, что ночью мне станет плохо. Стану умирать - и никого 
рядом... Глупо, конечно. 
   Дорн. Не с чего вам умирать. Вы еще всех нас переживете. Здоровый желудок, крепкое 
сердце. Все нервы одни, мнительность. Я видел у вас в кресле книжку Файнхоффера 
"Маниакальные психозы в свете новейших достижений психиатрической науки". Вы что же, ко 
всему прочему еще и вообразили себя душевнобольным? 
   Сорин (быстро). Не себя... (Испуганно подносит руку к губам.) 
   Дорн (так же быстро). А кого? Константина Гавриловича? Мне, признаться, тоже 
показалось, что он нехорош. Вы наблюдали у него симптомы маниакального психоза? Какие? 
   Сорин (какое-то время сидит опустив голову и говорит после паузы). Костя в последнее 
время сделался просто невменяем - он помешался на убийстве. Все время ходил или с ружьем, 
или с револьвером. Стрелял все, что попадется: птиц, зверьков, недавно в деревне 
застрелил свинью. 
   Шамраев. Да что свинью! Он третьего дня в курятнике петуха застрелил. Видите ли, 
кукарекает по ночам, мешает писать. Как теперь куры будут нестись? 
   Сорин. Да, и петуха тоже. Прислуга его стала бояться. В понедельник Яков уронил 
тарелку, когда Костя сидел здесь в кабинете. Выбежал, схватил Якова за плечи и давай бить 
головой об стенку. Еле оттащили. Вот я и старался не отходить от Кости ни на шаг, даже 
спал с ним в той же комнате. Ведь неизвестно, что ему взбредет в голову. А в четверг 
Костя застрелил Догоняя - просто так, ни за что. Добрый старый пес, полуоглохший, доживал 
на покое. Тогда я и изобразил припадок. Думал, Ирочкин приезд на Костю подействует. Не 
помогло, только хуже стало. 
   Дорн. Надо было мне рассказать. Я бы его в лечебницу отвез. 
   Сорин. Я хотел было. Но нельзя: свяжут руки, будут лить на темя холодную воду, как 
Поприщину. А Костя не вынесет, он гордый и независимый. 
   Дорн (тихо). И поэтому вы решили, что так будет для него лучше? 
   Раскат грома, вспышка, свет гаснет. 
   Дубль 6 
   Часы бьют девять раз. 
   Дорн (сверяет по своим). Отстают. Сейчас семь минут десятого... Итак, дамы и господа, 
все участники драмы на месте. Один - или одна из нас - убийца. Давайте разбираться. 
   Тригорин вытирает слезы рукавом. Аркадина стоит рядом, гладит его по плечу. 
   Аркадина. Не нужно так. У тебя слишком нежная душа. Видишь, я мать, и я не плачу. 
Сердце окаменело. Прошу тебя, не плачь. 
   Дорн. Главный вопрос: зачем? Кому мешал Константин Гаврилович? Кто ненавидел или 
боялся его до такой степени, чтобы раздробить голову пулей сорок пятого калибра? 
   Аркадина (горько качая головой). Мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной 
матерью, я была слишком увлечена искусством и собой - да-да, собой. Это вечное проклятье 
актрисы: жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное,