Россия норовит распространить свою пародирующую христианство религию и свои 
варварские обычаи на весь мир, и Альбион - единственная преграда на пути сих новых 
гуннов. Если б не решительная позиция, занятая правительством ее величества в нынешнем 
восточном кризисе, царь Александр загреб бы своими медвежьими лапами и Балканы, и...
       Впрочем, об этом я Вам уже писал и не хочу повторяться. К тому же мысли о политике 
плохо действуют на мои нервы. Сейчас без четырех минут восемь. Как я уже сообщал Вам, 
"Левиафан" до Адена живет по британскому времени, поэтому в восемь здесь уже ночь. Пойду 
замерю долготу и широту, потом поужинаю и продолжу письмо.
       Шестнадцать минут одиннадцатого.
       Я вижу, что не закончил про мистера Фандорина. Пожалуй, он мне нравится - несмотря 
на свою национальность. Хорошие манеры, молчалив, умеет слушать. Должно быть, он 
принадлежит к тому сословию, которое в России называют итальянским словом intelligenzia, 
кажется, подразумевая образованный европейский класс. Согласитесь, дорогая Эмили, что 
общество, в котором европейский класс выделяется в особую прослойку населения и при этом 
именуется иностранным словом, вряд ли можно причислять к разряду цивилизованных. 
Представляю, какая пропасть отделяет человекообразного мистера Фандорина от какого-нибудь 
бородатого kossack или muzhik, которые составляют в этой татарско-византийской империи 
90% населения. С другой стороны, подобная дистанция должна необычайно возвышать и 
облагораживать человека образованного и думающего. Над этим еще надо будет поразмыслить.
       Мне понравилось, как элегантно осадил мистер Фандорин (кстати, он, оказывается, 
дипломат - это многое объясняет) несносного мужлана Гоша, который утверждает, что он 
рантье, хотя невооруженным глазом видно: этот тип занимается какими-то грязными 
делишками. Не удивлюсь, если он едет на Восток закупать опиум и экзотичных танцовщиц для 
парижских вертепов.
       не станете пытаться прочесть то, что зачеркнуто. Меня немного занесло, и я написал 
нечто, недостойное Ваших целомудренных глаз.
       Так вот, о сегодняшнем ужине. Французский буржуа, который в последнее время 
расхрабрился и стал что-то уж очень болтлив, принялся с самодовольным видом рассуждать о 
преимуществах старости над молодостью.
       "Вот я старик всех присутствующих, - сказал он снисходительно, этаким Сократом. - 
Сед, одутловат, собою нехорош, но не думайте, дамы и господа, что папаша Гош согласился 
бы поменяться с вами местами. Когда я вижу кичливую молодость, похваляющуюся перед 
старостью своей красотой и силой, своим здоровьем, мне нисколько не завидно. Ну, думаю, 
это не штука, таким когда-то был и я. А вот ты, голубчик, еще неизвестно, доживешь ли до 
моих шестидесяти двух. Я уже вдвое счастливее, чем ты в твои тридцать лет, потому что мне 
повезло прожить на белом свете вдвое дольше". И отхлебнул вина, очень гордясь 
оригинальностью своего мышления и кажущейся непререкаемостью логики. Тут мистер Фандорин, 
доселе рта не раскрывавший, вдруг с пресерьезной миной говорит: "Так оно безусловно и 
есть, господин Гош, ежели рассматривать жизнь в восточном смысле - как нахождение в одной 
точке бытия и вечное "сейчас". Но существует и другое суждение, расценивающее жизнь 
человека как единое и цельное произведение, судить о котором можно лишь тогда, когда 
дочитана последняя страница. При этом произведение может быть длинным, как тетралогия, 
или коротким, как новелла.
       Однако кто возьмется утверждать, что толстый и пошлый роман непременно ценнее 
короткого, прекрасного стихотворения?" Смешнее всего то, что наш рантье, который ив самом 
деле толст и пошл, даже не понял, что речь идет о нем. Даже когда мисс Стамп (неглупая, 
но странная особа) хихикнула, а я довольно громко фыркнул, до француза так и не дошло - 
он остался при своем убеждении, за что честь ему и хвала.
       Правда, в дальнейшем разговоре, уже за десертом, мсье Гош проявил удивившее меня 
здравомыслие. Все же в отсутствии регулярного образования есть свои преимущества: не 
скованный авторитетами рассудок иногда способен делать интересные и верные наблюдения.
       Судите сами. Амебообразная миссис Труффо, жена нашего остолопа доктора, вновь 
принялась сюсюкать о "малютке" и "ангелочке", которым вскорости осчастливит своего 
банкира мадам Клебер. Поскольку по-французски миссис Труффо не говорит переводить ее 
слащавые сентенции о семейном счастье, немыслимом без "лепета крошек", пришлось 
несчастному супругу. Гош пыхтел-пыхтел, а потом вдруг заявляет: "Не могу с вами 
согласиться, мадам.
       Истинно счастливой супружеской паре дети вовсе не нужны, ибо мужу и жене вполне 
достаточно друг друга. Мужчина и женщина - как две неровные поверхности, каждая с буграми 
и вмятинами. Если поверхности прилегают друг к другу неплотно, то нужен клей, без него 
конструкцию, то бишь семью, не сохранить. Вот дети и есть тот самый клей. Если же 
поверхности совпали идеально, бугорок во впадинку, клей ни к чему. Взять хоть меня и мою 
Бланш.
       Тридцать три года прожили душа в душу, пуговка в петельку. На кой нам дети?
       И без них славно". Можете себе представить. Эмили, волну праведного негодования, 
обрушившуюся на голову ниспровергателя вечных ценностей.
       Больше всех усердствовала сама мадам Клебер, вынашивающая в своем чреве маленького 
швейцарчика. При виде ее аккуратного, всячески выставляемого напоказ животика меня всего 
корчит. Так и вижу свернувшегося внутри калачиком мини-банкира с подкрученными усишками и 
надутыми щеками. Со временем у четы Клебер несомненно народится целый батальон 
швейцарской гвардии.
       Должен признаться Вам, моя нежно обожаемая Эмили, что меня мутит от вида 
беременных женщин. Они отвратительны! Эта бессмысленно-животная улыбка, эта мерзкая мина 
постоянного прислушивания к собственной утробе! Я стараюсь держаться от мадам Клебер 
подальше. Поклянитесь мне, дорогая, что у нас никогда не будет детей. Толстый буржуа 
тысячу раз прав! Зачем нужны дети? Ведь мы и так безмерно счастливы. Надо только 
переждать эту вынужденную разлуку.
       Однако без двух минут одиннадцать. Пора делать замер.
       Проклятье! Я перерыл всю каюту. Мой секстант исчез. Это не бред! Он лежал в 
сундучке вместе с хронометром и компасом, а теперь его нет! Мне страшно, Эмили! О, я 
предчувствовал! Оправдались мои худшие подозрения!
       Почему? За что? Они готовы на любую гнусность, только бы не допустить нашей 
встречи! Как я теперь проверю, тем ли курсом идет пароход?
       Это Ренье, я знаю! Я видел, какими глазами он посмотрел на меня, когда прошлой 
ночью на палубе увидел мои манипуляции с секстантом! Негодяй!
       Идти к капитану, потребовать возмездия. А если они заодно? Боже, Боже, сжалься 
надо мной.
       Пришлось сделать паузу. Так разволновался, что был вынужден принять капли, 
прописанные доктором Дженкинсом. И, как он велел, стал думать о приятном. О том, как мы с 
Вами будем сидеть на белой веранде и смотреть вдаль, пытаясь угадать, где кончается море 
и начинается небо. Вы улыбнетесь и скажете: "Милый Реджи, вот мы и вместе". Потом мы 
сядем в кабриолет и поедем кататься вдоль бере...
       Господи, что я несу! Какой кабриолет!
       Я чудовище, и мне нет прощения.
       
       
       Рената Клебер
       
       Она проснулась в прекрасном настроении. Приветливо улыбнулась солнечному зайчику, 
заползшему на ее смятую подушкой круглую щеку, прислушалась к животу. Плод вел себя тихо,