BiblioNet http://book.pp.ru/ & OCR WayFinder
     ЭРАСТ ФАНДОРИН - 10
     
     Борис АКУНИН
     ЛЮБОВНИК СМЕРТИ
       дикенсовский детектив
       
       ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ДОМ "ЗАХАРОВ", Москва, 2001 г.
       
       КАК СЕНЬКА ВПЕРВЫЕ УВИДАЛ СМЕРТЬ
       
       Сначала-то ее, конечно, не так звали, а обыкновенно, как полагается. Маланья там 
или, может, Агриппина. И фамилия тоже имелась. Как же без фамилии? Это вон у Жучки, что 
по двору бегает, фамилии нет, а у человека беспременно должна быть, на то он и человек.
       Но когда Сенька Скорик ее впервые увидал, прозванье у нее было уже нынешнее. Никто 
по-другому про нее не говорил, имени-фамилии не помнил.
       А увидал он ее так.
       Сидели с пацанами на скамейке, перед дерюгинской бакалейкой. Курили табак, лясы 
точили.
       Вдруг подъезжает шарабан: шины дутые, спицы в золотой цвет крашенные, верх желтой 
кожи. И выходит из него девка, каких Сенька никогда еще не видывал, даже на Кузнецком 
мосту, даже на Красной площади в престольный праздник. Нет, не девка, а девушка или, 
правильнее сказать, дева. Черные косы на голове венцом уложены, на плечах шелковый 
многоцветный платок, и платье тоже шелковое, переливчатое, но дело не в платке и не в 
платье. Очень уж у ней лицо было такое... даже не выскажешь, какое. Посмотришь - и 
обомлеешь. Ну, Сенька и обомлел.
       - Это что за фря? - спросил и, чтоб виду не подать, сплюнул через стиснутые зубы в 
сторону (дальше всех этак цыкнуть мог, на целую сажень - рот-то с щербиной, удобно).
       Проха в ответ: мол, сразу видать, что ты, Скорик, у нас недавно. (Сенька и правда 
на Хитровке тогда еще только приживался, недели две как с Сухаревки деру дал). Сам ты, 
говорит, фря. Это ж Смерть!
       Сенька сразу не сообразил, при чем тут смерть. Подумал, у Прохи присказка такая - 
мол, смерть до чего хороша.
       И то - хороша была, не оторвешься. Лоб высокий, чистый. Брови коромыслицами, кожа 
белая, губы алые, а глаза - ух, что за глаза. Сенька такие видал на Конной площади, у 
лошадей туркестанской породы: большие, влажные и при этом будто огоньками светятся. 
Только у девушки-девы, что из шарабана вышла, глаза еще лучше были, чем у тех лошадей.
       Глядит Сенька на расчудесную особу, глазами хлопает, а Михейка Филин табачную 
крошку с губы смахнул и локтем в бок: ты, говорит, Скорик, пялься да меру знай. А то тебе 
Князь ухи обрежет и жрать заставит, как тогда барышника волоколамского заставил. Тоже 
Смерть ему приглянулась, барышнику-то. Вот и допялился.
       И опять Сенька про "смерть" не слобастил - очень уж сожранными ушами 
заинтересовался.
       - И чего этот барышник, сожрал? - удивился он. - Я бы нипочем не стал.
       Проха пива из горлышка отхлебнул. Стал бы, говорит. Если б Князь тебя по-хорошему 
попросил, по-вежливому, стал бы как миленький и еще спасибочки сказал, оченно вкусно. 
Барышник одно ухо-то пожевал-пожевал, проглотить не может, а Князь ему уж второе оттяпал 
и сует. И, чтоб поторапливался, пером в брюхо покалывает. После у волоколамца башка вся 
загноилась, распухла. Повыл пару деньков, да и подох, так и не доехал до своего 
Волоколамска. Во как у нас на Хитровке-то. Ты, Скорик, мотай на ус.
       Про Князя Сенька, само собой, слыхал, хоть и терся на Хитровке недолгое время. Про 
Князя кто ж не слыхал? Самый рисковый на всю Москву налетчик. На рынках про него говорят, 
в газетах пишут. Псы на него охотятся, да только когти у них коротки. Хитровка, она 
своего не выдаст - знает, что с выдавалыциками бывает.
       А ухо свое жрать я всё одно бы не стал, подумал Сенька. Лучше уж на нож.
       - Она чего, Князева маруха, что ли? - спросил он про удивительную деву - так, из 
любопытства. Решил про себя, что глазеть на нее больше не будет, больно нужно. Да и не на 
кого было, она уже в лавку вошла.
       "Фто ли", передразнил Проха (из-за выбитого зуба у Сеньки не все слова как надо 
выговаривались). Сам ты, говорит, маруха.
       На Сухаревке кто пацана марухой обзывал - за такое сразу метелили без пощады, и 
Сенька прицелился было вмазать Прохе в костлявую харю, но передумал. Во-первых, может, у 
них тут на Хитровке другие обыкновения и сказано было не в обиду. Во-вторых, Проха - 
парнище здоровенный, тут еще поглядеть, кто кого отметелит. А в-третьих, очень уж 
хотелось про девушку эту послушать.
       Ну Проха поломался немножко и рассказал.
       Жила она, как положено, при отце-матери, не то в Доброй Слободе, не то на 
Разгуляе, короче, где-то в той стороне. Девка выросла видная, сладкая, от женихов отбою 
не было. Ну и сосватали ее, как в возраст вошла. Ехали они венчаться в церковь, она и 
жених её. Вдруг два кобеля черных, агромадных, прямо перед санями через дорогу - шмыг. 
Если б тогда догадаться, да молитву прочесть, глядишь, по-другому бы сложилось. Или хоть 
бы крестом себя осенить. Только никто не догадался или, может, не успели. Лошади кобелей 
черных напугались, понесли, и на повороте бултых с бережка в Яузу. Жениха насмерть 
раздавило, кучер потоп, а девке ничего, ни царапки.
       Ладно, всяко бывает. Повезли его хоронить, парня этого. Она, невеста, рядом с 
гробом шла. Убивалась ужас как - очень, говорят, его любила. А как стали через мост 
переезжать, напротив того самого места, где всё приключилось, она вдруг как крикнет - 
прощай, мол, народ христианский - да через оградку, да с моста головой вниз. Накануне 
приморозило, на реке лед толстенный, так что по всему следовало ей себе башку вдребезги 
расколотить или шею переломать. Но вышло по-другому. Попала она прямиком в полынью, 
сверху ледком чуть-чуть заросшую и снежком припорошенную. Ушла под воду с головкой, и нет 
ее.
       Ну, все думают, потопла. Бегают, руками машут. А ее, утопленницу-то, подо льдом 
саженей с полета проволокло, да из проруби, где бабы белье стирали, выкинуло.
       Подцепили ее багром или чем там, вытащили. Она по виду как мертвая была, белая 
вся, но полежала, отогрелась и опять хоть бы что ей. Живехонькая.
       За такую кошачью живучесть прозвали ее Живая, а иные называли Бессмертной, но это 
еще не окончательное ее прозвище было. Потом поменялось.
       Проходит год или, может, полтора, родители ее давай снова замуж выдавать. Девка-то 
пуще прежнего расцвела. Посватался купчина один, немолодой, но сильно богатый. Ей-то, 
Живой, всё равно было, за купчину так за купчину. Кто ее тогда знал, сказывают, что 
скучала она очень о женихе своем - о том, первом, что расшибся.
       И что же? Новый жених за день до свадьбы, в церкви, на утренней, как захрипит, 
руками заполощет - и брык набок. Ногой подергал, губами пошлепал, и со святыми упокой. 
Кондрашка его прихватил.
       После этого случая замуж она ходить больше не стала, а в скором времени сбежала из 
родительского дома с барином одним, из военных. Стала у него в доме жить, на Арбате. И 
совсем краля сделалась: одевалась по-господски, к отцу-матери приезжала в лаковой 
коляске, с кружевным зонтиком. Офицер даром что жениться на ней не мог, благословения от 
отца ему на это не было, а души в ней не чаял, безумно ее обожал.