Но только и третьего она сгубила. Был он, барин этот, крепкий собой молодец, кровь 
с молоком, а как пожил с нею сколько-то, вдруг начал чахнуть. Бледный стал, хилый, ноги 
его не держат. Доктора с ним бились-бились. И на воды его, и в заграницы, да всё попусту. 
Сказывали, рак в нем какой-то завелся и клешнями своими всю внутреннюю ему разодрал.
       Ну а как она офицера своего схоронила, тут уж до всех, даже до самых недоумных 
дошло: неладно с девкой. Тогда-то прозвище ей и переменили.
       Назад в слободу ей ходу не было, да и не хотела она. Жизнь у ней пошла совсем 
другая. Обычный народ ее сторонился. Она мимо идет - крестятся, да через плечо плюют. А 
клеились к ней известно кто - фартовые ребята, отчаянные, кому и смерть нипочем. Она 
ведь, как из барина того сок весь высосала, вон какая стала, сам видал. Можно сказать, 
первая на всю Москву раскрасавица.
       Так дальше и пошло. Кольша Штырь (забироха был знаменитый, на Мещанах промышлял) с 
ней месяца два погулял - свои же ребята его на ножи поставили, слам не поделили.
       Потом Яшка Костромской был, конокрад. Чистокровных рысаков прямо из конюшен 
уводил, цыганам продавал за огромные деньжищи. Иной раз в карманах по нескольку тыщ 
носил. Ничего для нее не жалел, прямо в золоте купал. Застрелили Яшку псы легавые, 
полгода тому.
       Теперь вот Князь с ней. Месяца три уже. То-то он и куражится, то-то и беснуется. 
Раньше был вор как вор, а ныне ему человека кончить, что муху раздавить. Всё потому что 
со Смертью связался и понимает: недолго ему теперь землю топтать. Присказка есть: позвал 
смерть в гости, будешь на погосте. Прозвище - оно неспроста дается, да еще такое.
       - Что за прозвище-то? - не выдержал Сенька, слушавший рассказ с разинутым ртом. - 
Ты, Проха, так и не сказал.
       Проха на него вылупился, костяшками себя по лбу постучал. Ну ты, говорит, 
сырой-непропеченный. И чего тебя только Скориком кличут? Я ж тебе, говорит, битый час 
толкую. Смерть - вот какое у ней прозвище. Все ее так зовут. Она ничего, привыкла, 
откликается.
       
       КАК СЕНЬКА СТАЛ ХИТРОВАНЦЕМ
       
       Это Проха думал, что у Сеньки кличка такая - Скорик. Пацан шустрый, глазами во все 
стороны стреляет и на ответ ловкий, за словом в карман не полезет, оттого и прозвали. А 
на самом деле у Сеньки прозвище от фамилии взялось. Так родителя именовали: Скориков 
Трифон Степанович. А как теперь именуют, одному Богу известно. Может, он теперь и не 
Трифон Степаныч вовсе, а какой-нибудь ангел Трифаниил. Хотя папаша в ангелы навряд ли 
попал - все ж таки выпивал сильно, хоть и добрый был человек. А вот мамка, та 
всенепременно где-нибудь неподалеку от Светлого Престола обретается.
       Сенька часто про это думал, кто из родных куда попал. Насчет отца сомневался, а 
про мать и братиков-сестричек, что вместе с родителями от холеры преставились, уверен был 
и даже о Царствии Небесном для них не молил - знал, и без того там они.
       Холера к ним в слободу три года тому наведалась, много кого с собой забрала. Из 
всех Скориковых только Сенька и брат Ваня на белом свете зацепились. К добру ли, к худу 
ли - это еще как посмотреть.
       Для Сеньки-то скорее к худу, потому что жизнь для него с тех пор совсем другая 
пошла. Папаша приказчиком служил при большом табачном магазине. Жалованье имел хорошее, 
табак бесплатно. В малолетстве Сенька всегда одет-обут был. Как говорится, брюхо сыто и 
рожа мыта. Грамоте и арифметике в положенный срок обучен, даже в Коммерческое училище 
полгода отходить успел, но как осиротел, учение кончилось. Да ляд бы с ним, с учением, 
невелика потеря, не о нем печаль.
       Брату Ваньке повезло, его взял к себе мировой судья Кувшинников, что у папаши 
всегда английский табак покупал. У судьи жена была, а детей не было, вот он Ванятку и 
забрал, потому что маленький и пухленький.
       А Сенька уж большой был, мосластый, судье такой без интересу. И забрал к себе 
Сеньку двоюродный дядька Зот Ларионыч на Сухаревку. Там-то Скорик от рук и отбился.
       А как было не отбиться?
       Дядька, гад брюхатый, держал впроголодь. За стол с семьей не сажал, даром что 
родная кровь. По субботам драл - бывало, что за дело, но чаще просто так, для куражу. 
Жалованья не давал никакого, хотя Сенька в лавке надрывался не хуже прочих рассыльных, 
кому по восьми рублей плачивалось. А обидней всего, что по утрам Сенька должен был за 
троюродным братом Гришкой ранец в гимназию таскать. Гришка идет себе впереди важный, 
конфекту ландриновую сосет, а Сенька, значит, за ним тащится, будто крепостной в 
стародавние времена, с тяжеленным ранцем (Гришка иной раз от озорства еще нарочно кирпич 
внутрь засовывал). Его бы, Гришку этого, как чирей выдавить, чтоб нос не драл и леденцами 
делился. Или тем самым кирпичом по макушке, а нельзя, терпи.
       Ну, Сенька и терпел, сколько мог. Считай, три года целых.
       Конечно, и отыгрывался тоже, когда мог. Нужно ведь и душе облегчение давать.
       Как-то раз Гришке в подушку мышонка запустил. Тот ночью на свободу прогрызся, да у 
троюродного братца в волосах запутался. То-то крику среди ночи было. И ничего, никто на 
Сеньку не подумал.
       Или вот на последней масленой, когда в доме всего напекли-наварили-нажарили, а 
сироте дали два блинка дырявых да постного маслица самую малость, Скорик осерчал и в 
котелок с густыми щами отвару овсяного, что от запору дают, плеснул. Побегайте-ка, 
жирномясые, до ветру, растряситесь. И тоже с рук сошло - на сметану несвежую подумали.
       Когда получалось, мелочь всякую из лавки таскал: нитки там, ножницы или пуговицы. 
Чего можно, на Сухаревском толчке продавал, вовсе ненужное выкидывал. Тут, бывало, что и 
драли, но по одному только подозрению - впрямую уличен ни разу не был.
       Зато уж когда погорел, то жарко, с дымом и огненными искрами. А всё жалостливое 
сердце, из-за него, глупого, позабыл Сенька о всегдашней осторожности.
       Получил весточку от братца Вани, про которого три года слыхом не слыхивал. Часто 
тешился, представляя, как Ванюше, счастливчику, у судьи Кувшинникова хорошо, не то что 
Сеньке. А тут, значит, письмо.
       Как дошло - удивительно. На конверте обозначено: "На Москву в Сухаревку братику 
Сене што у дядя Зота жывет". Это хорошо у Зот Ларионыча на Сухаревской почте знакомый 
почтарь служит, догадался и принес, дай ему Бог здоровья.
       Письмо было вот какое.
       "Милой братик Сеня как ты живош. А я живу очен плохо. Миня учуг писать буквы а 
исчо ругают и обижают хотя у миня скоро ден ангела. А я у них как лошадку просил а они 
нивкакую. Приежай и забири миня от этих недобрых людей. Твой братик Ванюша".
       Сенька как прочитал - руки затряслись и слезы из глаз. Вот тебе и счастливчик! А 
судья-то хорош! Дитенка малого изводит, игрушку купить жидится. Чего тогда сироту на 
воспитание брал?
       В общем, очень за Ванятку обиделся и решил, что будет ирод последний, если брата в 
таком мучительстве бросит.
       Обратного адреса на конверте не было, но почтарь сказал, что штемпель 
теплостанский, это за Москвой, от Калужской заставы верст десять будет. А уж где там 
судья живет, это на месте спросить можно.
       Решал Скорик недолго. Как раз назавтра и Иоанн выпадал, Ванюшкины именины.
       Собрался Сенька в дорогу, брата выручать. Если Ваньке совсем плохо - с собой 
забрать. Лучше уж вместе горе мыкать, чем поврозь.
       Присмотрел в игрушечном магазине на Сретенке кобылку лаковую, с мочальным хвостом