и белой гривой. Красоты несказанной, но дорогущая - семь рублей с полтинничком. В 
полдень, когда у дядьки Зота в лавке один глухой Никифор остался, подцепил Сенька гвоздем 
замок на кассе, вынул восемь рублей и давай Бог ноги. Про расплату не думал. Было у 
Скорика такое намерение - вовсе к дядьке не возвращаться, а уйти с братом Ванько на 
вольное житье. К цыганам в табор или еще куда, там видно будет.
       Шел до этих самых Теплых Станов ужас сколько, все ноги оттоптал, да и кобыла 
деревянная чем дальше, тем тяжелей казалась.
       Зато дом судьи Кувшинникова отыскал легко, первый же теплостанский житель указал. 
Хороший был дом, с чугунным козырьком на столбах, с садом.
       В парадную дверь не полез - посовестился. Да, поди, и не впустили бы, потому что 
после долгой дороги был Сенька весь в пылище, и рожа поперек рассечена, кровью сочится. 
Это за Калужской заставой, когда с устатку прицепился сзади к колымаге, кучер, гнида, 
ожег кнутом, хорошо глаз не выбил.
       Присел Сенька на корточки напротив дома, стал думать, как дальше быть. Из открытых 
окон сладко потренькивало - кто-то медленно, нескладно подбирал какую-то неизвестную 
Сеньке песню. Иногда слышался звонкий голосок, не иначе Ваняткин.
       Наконец, осмелев, Скорик подошел, встал на приступку, заглянул через подоконник.
       Увидел большую красивую комнату. У здоровенного полированного ящика ("пианино" 
называется, в училище тоже такое было) сидел кудрявый малолеток в матросском костюмчике, 
шлепал розовыми пальчиками по клавишам. Вроде Ванька, а вроде и не он. Собой гладенький, 
свеженький - хоть заместо пряника ешь. Рядом барышня в стеклышках, одной рукой листки в 
тетрадке на подставочке переворачивает, другой рукой пацаненка по золотистой макушке 
гладит. А в углу игрушек видимо-невидимо, и лошадок этих, куда побогаче Сенькиной, три 
штуки.
       Не успел Скорик в толк взять, что за непонятность такая - как вдруг из-за угла 
коляска выкатывает, парой запряженная. Едва успел соскочить, прижаться к забору.
       В коляске сидел сам судья Кувшинников, Ипполит Иванович. Сенька его сразу признал.
       Ванька из окна высунулся, да как закричит:
       - Привез? Привез?
       Судья засмеялся, на землю слез. Привез, говорит. Неужто не видишь. Как, говорит, 
звать ее будем?
       И только теперь Сенька разглядел, что к коляске сзади жеребенок привязан, рыжий, с 
круглыми боками. Даже не жеребенок, а вроде как взрослая лошадь, но только маленькая, не 
многим боле козы.
       Ванька давай верещать: "Пони! У меня будет настоящий пони!" А Сенька повернулся и 
побрел себе обратно к Калужской заставе. Савраску деревянную оставил в траве у обочины, 
пускай пасется. Ваньке не нужна - может, другому какому ребятенку сгодится.
       Пока шел, мечтал, как пройдет сколько-то времени, вся Сенькина жизнь чудесно 
переменится, и приедет он сюда снова, в сияющей карете. Вынесет лакей карточку с золотыми 
буквами, на которой про Сеньку всё в лучшем виде прописано, и эта барышня, со 
стеклышками, скажет Ванятке: мол, Иван Трифонович, к вам братец пожаловали, с визитом. А 
на Сеньке костюм шевиотовый, гамаши на пуговках и палочка с костяным набалдашником.
       Дотащился до дому уже затемно. Лучше б вовсе не возвращался - сразу сбежал.
       Дядька Зот Ларионыч прямо с порога так звезданул, что искры из глаз, и зуб 
передний высадил, через который теперь плевать удобно. После, когда Сенька упал, Зот 
Ларионыч его еще ногами по ребрам охаживал и приговаривал: это цветочки, ягодки впереди. 
В полицию, кричал, на тебя нажаловался, господину околоточному заявлению отписал. За 
воровство в тюрьму пойдешь, кур-вин сын, там тебе ума пропишут. И еще грозился-лаялся 
по-всякому.
       Ну Скорик и сбежал. Когда дядька, руками-ногами махать умаявшись, стал со стены 
коромысло снимать, на чем бабы воду носят, дунул Сенька из сеней, сплевывая кровянку и 
размазывая по роже слезы.
       Ночь протрясся от холода на Сухаревском рынке, под возом сена. Страсть до чего 
жалко себя было, ребра ныли, морда побитая болела и еще очень жрать хотелось. Полтинник, 
что от кобылы остался, Сенька еще вчера проел и теперь у него в кармане, как в присказке, 
обретались голый в бане, вошь на аркане, да с полбанки дыр от баранки.
       На рассвете ушел с Сухаревки, от греха подальше. Коли Зот Ларионыч в околоток 
ябеду накатал, зацапает Сеньку первый же городовой и в кутузку, а оттуда нескоро выйдешь. 
Надо было подаваться туда, где Скорикова личность не примелькалась.
       Пошел на другой рынок, что на Старой-Новой площади, под Китайгородской стеной. 
Терся близ обжорного ряда, вдыхал носом запах печева, глазами постреливал - не зазевается 
ли какая из торговок. Но стянуть робел - все же никогда вот так, в открытую не воровал. А 
ну как поймают? Утопчут ногами так, что Зот Ларионыч родной мамушкой покажется.
       Бродил по рынку, от улицы Солянки держался в стороне. Знал, что там, за нею, 
Хитровка, самое страшное на Москве место. На Сухаревке, конечно, тоже фармазонщиков и 
щипачей полно, только куда им до хитровских. Вот где, рассказывали, жуть-то. Кто чужой 
сунься - враз догола разденут, и еще скажи спасибо, если живой ноги унесешь. Ночлежки там 
страшенные, с подвалами и подземными схронами. И каторжники там беглые, и душегубы, и 
просто пьянь-рвань всякая. Еще говорили, если какие из недоростков туда забредут, с 
концами пропадают. Будто бы есть там такие люди особые, хапуны называются. Хапуны эти 
мальчишек, которые без провожатых, отлавливают и по пяти рублей жидам с татарами в тайные 
дома на разврат продают.
       Потом-то оказалось - брехня это. То есть про ночлежки и рвань правда, а хапунов 
никаких на Хитровке нету. Когда Сенька своим новым братанам про хапунов брякнул, то-то 
смеху было. Проха сказал, кто из пацанов желает легкую деньгу сшибить - это заради Бога, 
а насильно мальцов поганить ни-ни, Обчество такого не дозволяет. Прирезать по ночному 
времени - это запросто. Спьяну или если какой баклан сдуру залетит. Недавно вот нашли в 
Подкопаевском одного: башка всмятку, пальцы прямо с перстнями поотрезаны и глаза 
выколоты. Сам виноват. Не лезь, куда не звали. На то и кот, чтоб мыши не жирели.
       Зачем глаза-то колоть? - испугался Сенька.
       А Михейка Филин смеется: поди, спроси у тех, кто колол.
       Но разговор этот уже после был, когда Сенька сам хитрованцем сделался.
       Быстро все вышло и просто - можно сказать, чихнуть не успел.
       Примеривался Скорик, в сбитенном ряду, чего бы утырить, храбрости набирался, а тут 
вдруг шум, гам, крик. Баба какая-то орет. Караул, мол, обокрали, кошель вынули, держи 
воров! И двое пацанов, Сенькиных примерно лет, несутся прямо по прилавкам, только миски 
да кружки из-под сапог разлетаются. Одного, который пониже, сбитенщица ручищей за пояс 
схватила, да на землю и сдернула. Попался, кричит, волчина! Ну ужо будет тебе! А второй 
воренок, востроносый, с лотка спрыгнул, и тетке этой рраз кулаком в ухо. Она сомлела и 
набок - брык (у Прохи завсегда при себе свинчатка, это Сенька потом узнал). Востроносый 
дернул второго за руку, дальше бежать, но к ним уже со всех четырех сторон подступались. 
За сбитенщицу ушибленную, наверно, до смерти бы обоих уходили, если б не Скорик.
       Как Сенька заорет:
       - Православные! Кто рупь серебряный обронил? Ну, к нему и кинулись: я, я! А он меж 
протянутых рук проскользнул и ворятам, на бегу:
       - Что зявитесь? Ноги!
       Они за ним припустили, а когда Сенька подле подворотни замешкался, обогнали и 
рукой махнули - за нами, мол, давай.
       В тихом месте отдышались, поручкались. Михейка Филин (тот, что поменьше и 
пощекастей) спросил: ты чей, откуда?