взял, тогда вмиг слетаю.
       Она за виски взялась, покривилась вся. Первый раз Сенька видел, чтобы баба, 
сморщив рожу, не утратила красоты.
       - Черт с тобой. Исполни, что поручу, а там посмотрим. И обсказала, чего ей нужно:
       - Беги в Лобковский переулок, нумера "Казань". Там у ворот калека сидит безногий. 
Шепни ему слово особенное: "иовс". Да не забудь, не то худо будет. Войдешь в нумера, 
пускай тебя к человеку отведут, имя ему Очко. Скажешь ему тихонько, чтоб никто больше не 
слыхал: "Смерть дожидается, мочи нет". Возьмешь, чего даст, и живо обратно. Всё запомнил? 
Повтори.
       - Не попка повторять.
       Нахлобучил Скорик картуз, да и выскочил на улицу.
       Так вдоль бульвара припустил, что двух лихачей обогнал.
       
       КАК СЕНЬКА ПОЙМАЛ СУДЬБУ ЗА ХВОСТ
       
       Хорошо Сенька знал, где они, нумера "Казань", а то их хрен сыщешь. Ни вывески, 
ничего. Ворота наглухо заперты, только малая калитка немножко приоткрыта, но тоже так, 
запросто, не войдешь: прямо перед железной решеткой расселся убогий инвалид, вместо ног 
штанины пустые завернуты. Зато плечищи в сажень, морда красная, дубленая, из засученных 
рукавов тельняшки видно крепкие, поросшие рыжим волосом лапы. Убогий-то он убогий, но, 
поди, как стукнет своей колотушкой, которой тележку от земли толкает, - враз душа вон.
       Сенька сразу к безногому не полез, сначала пригляделся.
       Тот не без дела сидел, свистульками торговал. Покрикивал сиплым басом, лениво: 
па-адхади, мелюзга, у кого есть мозга, свистульки из банбука, три копейки штука. Возле 
калеки толкалась ребятня, пробовала товар, дула в гладкие желтые деревяшки. Иные покупали.
       Один попросил, показав на медную трубочку, что висела у инвалида на толстой шее: 
дай, мол, дедушка, энтот свисток опробовать. Калека ему щелобан по лбу: это тебе не 
свисток, а боцманская дудка, в нее всякой мелочи сопливой дуть не положено.
       И стало Сеньке всё в доскональности ясно. Моряк этот тут для виду торговлю ведет, 
а сам, конечно, на стреме. И ловко как придумано-то: если шухер, дунет в свою медную 
свистелку - у ней, надо думать, голос звонкий, вот и будет знак остальным подметки 
смазывать. А слово волшебное, которому Смерть научила, "иовс", это "свои", только 
шиворот-навыворот. На Москве фартовые и воры издавна так язык ломали, чтоб чужим не 
понять: то слог какой прибавят, то местами переменят, то еще что-нибудь удумают.
       Подошел к стремщику, наклонился к самому уху, шепнул, чего было велено. Дед на 
него из под пучкастых бровей зыркнул, сиво-рыжим усищем дернул, сказать ничего не сказал, 
только малость на тележечке своей отъехал.
       Вошел Скорик в пустой двор и остановился. Неужто здесь сам Князь с шайкой хазу 
держат?
       Одернул рубаху, рукавом по сапогам провел, чтоб блестели. Картуз снял, снова 
надел. Перед дверью в дом перекрестился и молитовку пробормотал - особенную, об 
исполнении желаний, давно еще один хороший человек научил: "Пожалуй мя, Господи, по 
милости Твоей, призре на моление смиренных, воздаждь ми не по заслугам, а по хотению".
       Собрался с духом, подергал - закрыто. Тогда постучал.
       Открыли не сразу, и не во всю ширину, а на чуть-чуть, и чей-то глаз из темноты 
блеснул.
       Сенька на всякий случай снова:
       - Иовс. Из-за двери спросили:
       - Тебе чего?
       - Очка бы желательно...
       Тут дверь открылась вся, и увидел Скорик парня в шелковой рубахе с узорчатым 
ремешком, в сафьяновых сапожках, из жилетного кармана цепка серебряная свисает с 
серебряной же черепушкой - сразу видать, что деловой самовысшей пробы. И взгляд 
особенный, как у всех деловых: быстрый, цепкий, приметливый. Ух, как завидно стало: 
парнишка был его, Сенькиных, лет, а ростом еще и поменьше. Вот людям фарт!
       Пойдем, говорит. И сам вперед пошел, на Сеньку больше не смотрел.
       Темный колидор привел в комнату, где за голым столом двое шлепались в карты. Перед 
каждым - горка кредиток и золотых империалов. Аккурат когда Скорик и его провожатый 
вошли, один игрок карты перед собой швырнул и как крикнет:
       - Мухлюешь, курвин потрох! Дама где? - и раз второму кулаком в лоб.
       Тот так со стулом и завалился. Сенька ойкнул - испугался, что затылок расшибет. А 
упавший через голову кувыркнулся, чисто акробат в цирке-шапито, вскочил, на стол прыг, и 
тому, что ударил, хлобысть ногой по харе! Сам ты, кричит, мухлюешь. Вышла дама-то!
       Ну, тот, кому по морде сапогом отвешено, конечно, запрокинулся. Золото по полу 
катится, звенит, бумажки во все стороны летят - ужас.
       Сенька оробел: сейчас смертоубийство будет. А парнишка стоит, зубы скалит - весело 
ему.
       Этот, который свару начал, скулу потер.
       - Так вышла, говоришь, дама? И вправду вышла. Ладно, давай дальше играть.
       И сели, будто ничего не бывало, только карты разбросанные подобрали.
       Вдруг Сенька обмер. Челюсть отвисла, глазами хлопает. Пригляделся, а игроки-то на 
одно лицо, не отличишь! Оба курносые, желтоволосые, губастые, и одеты одинаково. Что за 
чудо!
       - Ты чего? - дернул за рукав провожатый. - Идем.
       Пошли дальше.
       Опять колидор, снова комната. Там тихо, на кровати спал кто-то. Харю к стенке 
отвернул, видно только щеку толстую и оттопыренное ухо. Здоровенный бугай, разлегся прямо 
в сапожищах и храпит себе.
       Парнишка на цыпочках засеменил, тихонько. Скорик тоже, еще тише.
       Только бугай, не прерывая храпа, вдруг руку из-под одеяла высунул, а в ней дуло 
блестит, черное.
       - Я это, Сало, я, - быстро сказал фартовый пацан.
       Рука обратно опустилась, а рожу спящий так и не повернул.
       В третьей комнате Сенька картуз сдернул, перекрестился - на стене целый иконостас 
висел, как в церкви. Тут и святые угодники, и Богородица, и Пресвятой Крест.
       Напротив, у стены, положив на стол длинные ноги в блестящих штиблетах, сидел 
человек в очках, с длинными прямыми, как пакля, волосами. В пальцах вертел маленький 
острый ножик, не боле чайной ложки. Сам одет чисто, по-господски, даже при 
галстухе-ленточке. Никогда Скорик таких фартовых не видывал.
       Провожатый сказал, пропуская Сеньку вперед:
       - Очко, оголец к тебе.
       Скорик сердито покосился на обидчика. Врезать бы тебе за "огольца". Но тут человек 
по имени Очко сделал такое, что Сенька охнул: тряхнул рукой, ножик серебристой искоркой 
блеснул через всю комнату и воткнулся прямо в глаз Пречистой Деве.
       Только теперь Сенька рассмотрел, что у всех святых на иконах глаза повыколоты, а у 
Спасителя на Кресте, там, где гвоздикам положено быть, такие же точно ножички торчат.
       Очко вытянул из рукава еще одно перышко, метнул в глаз Младенцу, что пребывал у 
Марии на руках. Лишь после этого повернул голову к обомлевшему Сеньке.
       - Что, вам угодно, юноша?
       Скорик подошел, оглянулся на парнишку, который торчал в дверях, и тихонько, как