- Я хочу научить вас страшному искусству любви, юная Коломбина, - проворковал 
козлоногий обольститель и стиснул ее руку - ту самую, которую еще недавно сжимал Петя.
       Коломбина стояла словно одеревеневшая и послушно позволяла мять свои пальцы. С 
папиросы на пол упал столбик пепла.
       В эту минуту по салону пронеслось быстрое перешептывание, и все повернулись к 
высокой кожаной двери.
       Сделалось совсем тихо, послышались мерные приближающиеся шаги. Потом дверь 
бесшумно распахнулась, и на пороге возник силуэт - неправдоподобно широкий, почти 
квадратный. Но в следующее мгновение человек шагнул в комнату, и стало видно, что он 
самого обыкновенного телосложения, просто одет в широкую черную мантию наподобие тех, что 
носят европейские судьи или университетские доктора.
       Никаких приветствий произнесено не было, однако Коломбине показалось, что стоило 
кожаным створкам бесшумно раскрыться, и всё вокруг неуловимым образом переменилось: тени 
стали чернее, огонь ярче, звуки приглушенней.
       Сначала вошедший показался ей глубоким стариком: седые волосы, по-старинному 
остриженные в кружок, короткая белая борода. Тургенев, подумала Коломбина. 
       Иван Сергеевич. Ужасно похож. Точь-в-точь как на портрете в гимназической 
библиотеке.
       Однако, когда человек в мантии встал подле жаровни и багровый отсвет озарил снизу 
его лицо, оказалось, что глаза у него вовсе не стариковские - черные, сияющие, и пылают 
еще ярче, чем угли. Коломбина разглядела породистый нос с горбинкой, густые белые брови, 
мясистые щеки. Маститый - вот он какой, сказала себе она. Как у Лермонтова: "Маститый 
старец седовласый". Или не у Лермонтова? Ах, неважно.
       Маститый старец обвел медленным взглядом присутствующих, и сразу стало ясно, что 
от этих глаз не утаится ни единая деталь и даже, возможно, ни одна потаенная мысль. 
Спокойный взгляд всего на миг, не долее, задержался на лице Коломбины, и та вдруг 
покачнулась, вздрогнула всем телом.
       Сама не заметила, как выдернула руку из пальцев "учителя страшной любви", прижала 
к груди.
       Критон прошептал ей на ухо - насмешливо:
       - А вот еще из Пушкина.
       
       Не только первый пух ланит
       Да русы кудри молодые.
       Порой и старца строгий вид.
       Рубцы чела, власы седые
       В воображенье красоты
       Влагают страстные мечты.
       
       - Это у вас, что ли, "русы кудри молодые"? - огрызнулась уязвленная барышня. - Да 
и вообще, ну вас с вашим Пушкиным!
       Демонстративно отошла, встала рядом с Петей.
       - Это и есть Просперо, - тихонько сообщил тот.
       - Без тебя догадалась.
       Хозяин дома метнул на шепчущихся короткий взгляд, и сразу наступила абсолютная 
тишина.
       Дож протянул руку к жаровне, сделавшись похож на Муция Сцеволу с гравюры в 
учебнике истории для четвертого класса. Вздохнул и произнес одно-единственное слово:
       - Темно. 
       А потом - все присутствующие так и ахнули - положил раскаленный уголь себе на 
ладонь. И в самом деле Сцевола!
       - Пожалуй, так будет лучше, - спокойно произнес Просперо, поднес огненный комок к 
большому хрустальному канделябру и зажег одну за другой двенадцать свечей.
       Осветился круглый стол, накрытый темной скатертью. Мрак отступил в углы гостиной, 
и Коломбина, наконец-то получившая возможность рассмотреть "любовников Смерти" как 
следует, завертела головой во все стороны.
       - Кто будет читать? - спросил хозяин, садясь на стул с высокой резной спинкой.
       Остальные стулья, расставленные вокруг стола, числом двенадцать, были попроще и 
пониже.
       Откликнулись сразу несколько человек.
       - Начнет Львица Экстаза, - объявил Просперо.
       Коломбина уставилась на знаменитую Лорелею Рубинштейн во все глаза. Та оказалась 
совсем не такой, как можно было бы предположить по стихам: не тонкая, хрупкая лилия, с 
порывистыми движениями и огромными черными очами, а довольно массивная дама в 
бесформенном балахоне до пят. На вид Львице можно было дать лет сорок, и это еще в 
полумраке.
       Она кашлянула и низким, рокочущим голосом сказала:
       - "Черная роза". Написано минувшей ночью.
       Пухлые щеки взволнованно заколыхались, глаза устремились вверх, к радужно 
посверкивающей люстре, брови скорбно сложились домиком.
       Коломбина слегка шлепнула Люцифера, чтоб не отвлекал, не елозил по шее, и вся 
обратилась в слух.
       Декламировала знаменитость замечательно - со страстью, нараспев.
       
       Придет ли Ночь, восторгами маня?
       Случится ли Оно иль не случится?
       Когда желанный Гость войдет в меня?
       Войдет, не постучится
       
       Избранник мой на воле ли, в тюрьме
       Горит и ярко светит.
       Но черной розы в сокровенной тьме
       Пройдет и не заметит 
       И Слово будет произнесено - 
       Молчание взорвется
       Да будет так А то, что не дано.
       Уйдет и не вернется
       
       Подумать только - услышать новое, только что написанное стихотворение Лорелеи 
Рубинштейн! Самой первой, в числе немногих избранных!
       Коломбина громко зааплодировала и тут же сбилась, поняв, что совершила faux pas. 
Аплодисменты здесь, кажется, были не в заводе. Все - в том числе Просперо - молча 
посмотрели на экзальтированную девицу. Та застыла с растопыренными ладонями и покраснела. 
Опять срезалась!
       Кашлянув, дож негромко молвил, обращаясь к Лорелее:
       - Обычный твой недостаток: изысканно, но невнятно. Но про черную розу интересно. 
Что значит для тебя черная роза? Впрочем, не говори. Догадаюсь сам.
       Он прикрыл веки, опустил голову на грудь. Все ожидали, затаив дыхание, а щеки 
поэтессы запунцовели румянцем.
       - А дож пишет стихи? - тихо спросила Коломбина у Пети.