Выжига-грек был из отставных акцизных. Человеку этого типа понравиться можно 
только одним способом - создать иллюзию, что за твой счет ему удастся поживиться.
       Бравый корнет прискакал к соседу на взмыленной лошади, весь красный, в глазах 
слезы, руки трясутся. Прямо с порога взвыл:
       - Эврипид Каллистратович, спасите! На вас вся надежда! Перед вами, как на духу! В 
полк меня вызывают, к аудитору! Растрата за мной! Двадцать две тысячи!
       Письмо из полка и правда было - по ремонтным грехам. Кончилось у начальства 
терпение Саввина из отпуска дожидаться.
       Митя достал пакет с полковой печатью, достал и еще одну бумагу.
       - Мне через месяц из Дворянского земельного банка положена ссуда в 25 тысяч под 
залог тетенькиного имения. Я думал, - всхлипнул он, отлично зная, что грека не 
разжалобишь, - деньги получу и недостачу покрою. Ан нет, не поспеваю! Позор! Только одно 
и осталось - пулю в лоб! Выручите, Эврипид Каллистратович, миленький! Дайте мне двадцать 
две тысячи, а я вам доверенность на получение ссуды составлю. Поеду в полк, оправдаюсь, 
спасу честь и жизнь. А вы через месяц двадцать пять тысяч получите. И вам выгода, и мне 
спасение! Умоляю!
       Канделаки надел очки, прочел грозное письмо из полка, внимательно изучил закладной 
договор с банком (тоже подлинный, честь по чести оформленный), пожевал губами и предложил 
пятнадцать тысяч. Сторговались на девятнадцати.
       То-то, поди, была сцена в банке, когда месяц спустя, в назначенный день, там 
съехались обладатели всех одиннадцати выданных Митенькой доверенностей.
       Куш получился неплохой, но жизнь после этого, конечно, пришлось менять самым 
коренным образом. Да и ну ее, прежнюю жизнь, не жалко.
       Полицейских неприятностей бывший корнет Саввин не боялся. Империя, слава тебе 
Господи, большая, дураков много, богатых городов хватает. Человеку с фантазией и куражом 
всегда найдется, где покуролесить. А имя и документы - дело плевое. Как пожелаешь, так и 
назовешься. Кем захочешь, тем и будешь.
       Что же до внешности, то с ней Момусу просто исключительно повезло. Он очень любил 
свое лицо и мог любоваться на него в зеркале часами.
       Волосы дивного блекло-русого цвета, как у подавляющего большинства славянского 
туземства. Черты мелкие, невыразительные, глазки серо-голубые, нос неясного рисунка, 
подбородок слабохарактерный. В общем, взору задержаться абсолютно не на чем. Не 
физиономия, а чистый холст, рисуй на нем что хочешь.
       Рост средний, особые приметы отсутствуют. Голос, правда, необычный - глубокий, 
звучный, но этим инструментом Момус научился владеть в совершенстве: мог и басом гудеть, 
и тенором обольщать, и фистулой припустить, и даже дамским сопрано попищать.
       Ведь чтобы внешность до неузнаваемости изменить, мало волосы перекрасить и бороду 
прицепить. Человека делают мимика, манера ходить и садиться, жесты, интонации, особенные 
словечки в разговоре, энергия взгляда. Ну и, само собой, антураж - одежда, первое 
впечатление, имя, звание.
       Если б актеры зарабатывали большие деньги, Момус непременно стал бы новым Щепкиным 
или Садовским - он это в себе чувствовал. Но столько, сколько ему было нужно, не платили 
даже премьерам в столичных театрах. К тому же куда интереснее разыгрывать пьесы не на 
сцене, с двумя пятнадцатиминутными антрактами, а в жизни, каждый день, с утра до вечера.
       Кого только за эти шесть лет он не сыграл - всех ролей и не упомнить. Причем пьесы 
были сплошь собственного сочинения. Момус их называл на военно-стратегический манер - 
"операциями", и перед началом очередного приключения любил воображать себя Морицем 
Саксонским или Наполеоном, но по своей природе это были, конечно же, не кровопролитные 
сражения, а веселые спектакли. То есть другие действующие лица, возможно, и не могли 
оценить всего остроумия сюжета, но сам Момус неизменно оставался при полном удовольствии.
       Спектаклей отыграно было много - мелких и крупных, триумфальных и менее удачных, 
но срыва, чтоб с шиканьем и освистыванием, доселе не случалось.
       Одно время Момус увлекся увековечиванием памяти национальных героев. Сначала, 
проигравшись в винт на волжском пароходе и сойдя на берег в Костроме без единого гроша, 
собирал пожертвования на бронзовый монумент Ивану Сусанину. Но купчишки жались, 
дворянство норовило внести взнос маслицем или рожью, и вышла ерунда, меньше восьми тысяч. 
Зато в Одессе на памятник Александру Сергеевичу Пушкину давали щедро, особенно 
купцы-евреи, а в Тобольске на Ермака Тимофеевича торговцы пушниной и золотодобытчики 
отвалили красноречивому "члену Императорского исторического общества" семьдесят пять 
тысяч.
       Очень удачно в позапрошлом году получилось с Кредитным товариществом "Баттерфляй" 
в Нижнем Новгороде. Идея простая и гениальная, рассчитанная на весьма распространенную 
породу людей, у которых вера в бесплатное чудо сильнее природной осторожности. 
Товарищество "Баттерфляй" брало у обывателей денежные ссуды под невиданно высокий 
процент. В первую неделю деньги внесло всего десять человек (из них девять подставных, 
самим же Момусом нанятых). Однако когда в следующий понедельник - проценты начислялись 
еженедельно - все они получили по гривеннику с каждого вложенного рубля, город как с ума 
сошел. В контору товарищества выстроилась очередь на три квартала. Через неделю Момус 
снова выплатил по десяти процентов, после чего пришлось нанять еще два помещения и 
двенадцать новых приемщиков. В четвертый понедельник двери контор остались на замке. 
Радужный "Баттерфляй" навсегда упорхнул с волжских берегов в иные палестины.
       Другому человеку одних нижегородских барышей хватило бы на весь остаток жизни, но 
у Момуса деньги долго не задерживались. Иногда он представлял себя воздушной мельницей, в 
которую широким потоком сыплются ассигнации и звонкая монета. Мельница машет широченными 
крыльями, не ведая передышки, перерабатывает денежки в мелкую муку - в бриллиантовые 
заколки для галстука, в чистокровных рысаков, в многодневные кутежи, в умопомрачительные 
букеты для актрисок. А ветер все дует, дует, и разлетается мука по бескрайним просторам, 
так что и крупинки не остается.
       Ну и пусть ее разлетается, на век Момуса "зерна" хватит. Простаивать чудо-мельница 
не будет.
       Погастролировал по ярмаркам и губернским городам изрядно, набрал мастерства. В 
прошлый год добрался до столицы. Славно почистил город Санкт-Петербург, будут помнить 
придворные поставщики, хитроумные банкиры и коммерции советники Пикового валета.
       Явить публике свое незаурядное дарование Момус надумал недавно. Одолел бес 
честолюбия, стало обидно. Столько талантливых, не виданных прежде кундштюков 
придумываешь, столько вкладываешь воображения, художества, души, а признания никакого. То 
на шайку аферистов валят, то на жидовские происки, то на местные власти. И ведь невдомек 
православным, что все эти ювелирные chef-d'oeuvres - произведения одного мастера.
       Мало стало Момусу денег, возжаждал он славы. Конечно, с фирменным знаком работать 
куда рискованней, но слава трусам не достается. Да и пойди его, поймай, когда для каждой 
операции у него своя маска заготовлена. Кого ловить, кого искать? Видел кто-нибудь 
настоящее лицо Момуса? То-то.
       Поахайте, посплетничайте и посмейтесь на прощанье, мысленно обращался Момус к 
соотечественникам. Поаплодируйте великому артисту, ибо не вечно пребуду с вами.
       Нет, умирать он отнюдь не собирался, но стал всерьез подумывать о расставании с 
милыми сердцу российскими просторами. Осталось вот только древнепрестольную отработать, а 
там самое время показать себя и на интернациональном поприще - уже ощущал в себе Момус 
достаточную для этого силу.
       Чудесный город Москва. Москвичи еще тупее питерцев, простодушнее, не такие тертые, 
а денег у них не меньше. Момус обосновался тут с осени и уж успел провернуть несколько