губерний, почтительно испрашивали у него совета в каком-нибудь запутанном расследовании. 
Этой своей славой заволжский епископ втайне очень гордился, но не без угрызений совести - 
во-первых, потому, что сия гордость несомненно относилась к разряду суетных тщеславий, а 
во-вторых, по еще одной причине, о которой знали только он сам и еще некая особа, поэтому 
умолчим.
       Просьба тетки - мчаться к ней в поместье для расследования обстоятельств гибели 
Загуляя - вечером, при первом прочтении письма, позабавила преосвященного. Вот и сейчас, 
перечтя послание, он подумал: чушь, блажит старуха. Полежит денек-другой и встанет.
       Загасил свечу, лег, а на сердце все равно нехорошо. Попробовал помолиться за 
теткино выздоровление. Известно, что, ночная молитва доступнее к Господу. Вот и святой 
Златоуст пишет, что Господь наипаче умилостивляется ночными молитвами, "егда соделаешь 
время успокоения многих временем плача".
       Но молитва вышла без души, одно попугайское суесловие, а таких молений владыка не 
признавал. Он и епитимий молитвенных никогда ни на кого не налагал, почитал за 
святотатство. Молитва и не молитва вовсе, если проходит только через уста, не затрагивая 
сердца.
       Ладно, пускай Пелагия сходит, решил Митрофаний. Пускай выяснит, что там содеялось 
с этим треклятым Загуляем.
       И сразу отпустило, и цикады уже не бередили душу трепетным многоголосием, а 
убаюкивали, и луна не резала глаза, а как бы омывала лицо теплым молоком. Митрофаний 
смежил вежды, разгладил морщины на суровом челе. Уснул.
       
       * * *
       
       С утра в домовой церкви святили плоды по случаю Преображения Господня, еще 
называемого яблочным Спасом. Этот праздник, не самый большой из двунадесятых, Митрофаний 
любил за яркость и богоприятное легкомыслие. Сам не служил, стоял сзади и сбоку, на 
архиерейском возвышении, откуда лучше видно и разукрашенную яблоками церковь, и 
многочисленную публику, и священников с дьяконами в особых "яблочных" ризах - голубых с 
золотом, а поверху - плодно-листвяное шитье. Певчие знаменитого архиерейского хора, 
сойдясь с двух сторон, грянули катавасию, да так, что тяжелая хрустальная люстра под 
белым сводом звонко затрепетала радужными подвесками. Отец Амфитеатров начал святить 
яблоки: "Господи, Боже наш, положивый верующим в Тя пользование творениями Твоими, Сам 
благослови предлежащия плоды сия словом Твоим..." Хорошо.
       Служба на Спас недолгая, радостная. В храме пахнет свежестью и соком, потому что 
все со своими корзинами пришли, яблоки кропить. И подле Митрофания, на столике, тоже 
лежало серебряное блюдо с огромными красными ананасно-царскими яблоками из владычьего 
сада, сочными, сладкими, ароматными. Кого преосвященный одарит - тому особое отличие и 
расположение.
       Митрофаний послал костыльника, служку при архиерейском посохе, к левому клиросу, 
где в ряд чинно стояли монахини, назначенные по послушанию учительствовать в епархиальной 
школе для девочек. Посланец шепнул на ухо начальнице, высокой, тощей сестре Христине, что 
владыка яблочком пожалует, и та оглянулась, склонилась в благодарном поклоне. Справа от 
нее (со спины не сразу догадаешься), кажется, стояла сестра Емилия, преподававшая 
арифметику, географию и еще несколько наук. Потом кривобокая сестра Олимпиада, эта ведала 
законом Божьим. Далее две одинаково сутулые, Амвросия и Аполлинария, не разберешь, кто из 
них кто; одна преподавала грамматику и историю, другая - домополезные рукоделия. А с 
краю, у стеночки, невысокая, худенькая сестра Пелагия (литература и гимнастика). Эту и 
захочешь, ни с кем не перепугаешь: платок-апостольник на сторону сбился, и сбоку - для 
монахини стыд и недопустимо - прядка рыжих волос торчит, так и отливает бронзой в 
солнечном луче.
       Митрофаний вздохнул, вновь, уже в который раз, усомнившись, не ошибся ли, дав в 
свое время благословение Пелагии на постриг. Нельзя было не благословить - через большое 
горе и тяжкое испытание прошла девица, так что не всякая душа и выдержала бы, но уж 
больно не монашеского она кроя: чересчур жива, непоседлива, любопытственна и в движениях 
нечинна. Так ты ведь и сам таков, старый дурень, укорил себя преосвященный и опять 
вздохнул, еще сокрушенней.
       Когда инокини выстроились получать от преосвященного по яблоку, он отличил каждую 
- кого к руке подпустил, кого по голове легонько погладил, кому просто улыбнулся, а с 
последней, Пелагией, вышел казус. Наступила, нескладная, отцу иподиакону на ногу, 
шарахнулась с извинением, всплеснула рукой и локтем прямо по блюду. Грохот, звон серебра 
о каменный пол, во все стороны обрадовано катятся красные яблоки, и мальчишки из 
духовного училища, кому и не положено вовсе, потому что озорники и сорванцы, уж 
расхватали драгоценный царский ананас, ничего не оставили людям достойным, заслуженным, 
кто за Пелагией своего череда ожидал. И вечно с ней так - не монахиня, а недоразумение 
конопатое.
       Митрофаний пожевал губами, но от внушения воздержался, потому что храм Божий и 
праздник.
       Сказал только, благословляя:
       - Прядку-то подбери, стыдно. И в библиотеку ступай. Говорить с тобой буду.
       
       * * *
       
       - Некий осел вообразил себя рысаком, принялся раздувать Ноздри и стучать копытом о 
землю. (Так начал разговор преосвященный.) "Всех обгоню! кричал. - Я самый быстрый, самый 
резвый!" И до того убедительно кричал, что все вокруг поверили и стали повторять: "Наш-то 
осел и не осел вовсе, а самый что ни на есть чистопородный аргамак. Надо его теперь на 
скачки выпускать, чтобы он все до единого призы завоевал". И не стало после этого ослу 
житья, потому что как где бега, сразу его под узду и скакать волокут. "Давай, мол, 
длинноухий, не выдавай". То-то славное ослу житье вышло.
       Монахиня, давно привычная к епископовым иносказаниям, слушала сосредоточенно. 
Невнимательно на нее взглянуть - юная девица: лицо чистое, милоовальное, собой 
располагающее и вроде как наивное, но это обманчивое впечатление возникало от вздернутого 
носа и удивленно приподнятых бровей, а пытливые круглые карие глаза смотрели из-за таких 
же круглых очков вовсе даже не просто, и было по глазам видно, что нет, это не юница - и 
пострадать успела, и пожить, и поразмыслить о пожитом. Свежесть же и моложавость от белой 
кожи, часто сопутствующей рыжеволосию, и от оранжевого крапчика неистребимых веснушек.
       - Так вот скажи мне, Пелагия, к чему сия притча?
       Инокиня задумалась. С ответом не спешила. Маленькие белые руки непроизвольно 
потянулись к холщовой сумке, висевшей у пояса, и владыка, знавший, что Пелагии легче 
думается с вязаньем в руках, позволил:
       - Вяжи, можно.
       Проворно защелкали острые стальные спицы, и Митрофаний поморщился, вспомнив, какие 
отвратительные произведения появляются на свет из этих обманчиво ловких пальцев. На 
Святую Пасху сестра поднесла архиерею белый шарфик с буквами ХВ, скособоченными так, 
будто они уже успели изрядно разговеться.
       - Это кому? - настороженно спросил владыка.
       - Сестре Емилии. Поясок, а по нему пущу узор из черепов с костями.
       - Ну-ну, - успокоился он. - Так что притча?
       - Я так думаю, - вздохнула Пелагия, - что это про меня, грешницу. Сей аллегорией,