отче, вы хотели сказать, что из меня инокиня, как из осла резвый скакун. И такое 
немилосердное суждение обо мне вы вынесли оттого, что я в храме яблоки просыпала.
       - Просыпала-то нарочно? Чтоб в храме кутерьму устроить? Признайся. Митрофаний 
заглянул ей в глаза, но устыдился, потому что прочел в них кроткий укор. - Ладно-ладно, 
это я так... А притча моя не к тому, не разгадала ты. Что же это у нас, человеков, за 
устройство такое, что всякое событие и всякое сказанное слово мы непременно тщимся на 
себя приложить? Гордыня это, дочь моя. И невелика ты птица, чтоб я про тебя притчи 
загадывал.
       Внезапно осердившись, он встал, заложил руки за спину и прошелся по библиотеке, 
которая, пожалуй, заслуживает того, чтобы уделить ей некоторое внимание.
       Архиерейская библиотека содержалась в идеальном порядке и находилась в ведении 
секретаря Усердова, работника старательного, в полном соответствии с фамилией. В центре 
самой протяженной из стен (той, что была лишена окон и дверей) располагался шкаф с 
трудами по богословию и патрологии, где хранились вероучительные сочинения на 
церковно-славянском, латыни, греческом и древнееврейском. По левую сторону тянулись шкафы 
агиографии с житиями святых, как православных, так и римско-католических; по правую - 
труды по истории церквей, литургике и канонике. Отдельное место занимал обширный шкаф с 
трактатами по аскетике, напоминание о прежнем увлечении преосвященного. Были в том шкафу 
и драгоценнейшие редкости вроде первых изданий "Внутреннего замка" святой Терезы 
Авильской или "Одеяния духовного брака" Рейсбрука Удивительного. На длинном столе, 
тянувшемся через всю комнату, высились подшивки русских и иностранных газет и журналов, 
причем самое почетное место отводилось "Заволжским епархиальным ведомостям", губернской 
газете, редакторство которой владыка вел самолично.
       А литература нерелигиозная, самых различных направлений, от математики до 
нумизматики и от ботаники до механики, стояла на крепких дубовых полках, сплошь 
занимавших три остальные стены библиотечного помещения. Единственный род чтения, которого 
владыка избегал, почитая малополезным, была беллетристика. Творец небесный измыслил в сем 
мире предостаточно чудес, загадок и неповторимых историй, говаривал епископ, так что 
смертным человекам незачем выдумывать собственные миры и игрушечных человечков, все равно 
против Божьего вымысла выйдет скудно и неудивительно. Правда, сестра Пелагия с владыкой 
спорила, ссылаясь на то, что раз Господь заронил в душу человека желание творчества, то 
Ему виднее, есть ли смысл и польза в сочинении романов. Однако этот теологический диспут 
был начат не Митрофанием и его духовной дочерью, а много ранее; не ими и закончится.
       Остановившись перед Пелагией, смиренно ожидавшей, когда иссякнет не вполне 
понятное раздражение духовного учителя, Митрофаний вдруг спросил:
       - Что нос-то блестит? Снова конопушки одуванным эликсиром выводила? Статочное ли 
дело Христовой невесте о такой суетности заботиться? Ведь ты умная женщина. Вот и 
блаженный Диадох поучает: "Украшающая плоть свою повинна в телолюбии, оно же есть 
знамение неверия".
       По шутливому тону преосвященного Пелагия поняла, что тучка улетела, и ответила 
бойко:
       - Ваш Диадох, владыко, известный мракобес. Он и мыться запрещает. Как там у него в 
"Добротолюбии" сказано? "Бани следует, воздержания ради, удалятся, ниже бо тело наше 
ослабевает сладостною оною мокротою".
       Митрофаний сдвинул брови:
       - Я вот тебя поставлю сто земных поклонов класть, чтобы непочтительных слов о 
древнем мученике не говорила. И об украшении плоти он правильно поучает.
       Смутившись, Пелагия принялась многословно оправдываться, что с веснушками воюет не 
ради, упаси Господи, телесной красы, а единственно из благочиния - хороша инокиня с 
конопатым носом.
       - Ну-ну, - недоверчиво покачал головой архиерей, всё медля перейти к главному.
       Переходы от дерзости к смирению и обратно у сестры Пелагии всегда происходили 
молниеносно, не уследишь. Вот и сейчас, блеснув глазами, она очень уж смело спросила:
       - Владыко, неужто вы меня из-за веснушек вызвали? И опять Митрофаний не решился о 
деле заговорить. Покашлял, сызнова прошелся по библиотеке. Спросил, как ученицы в школе. 
Прилежны ли, хотят ли учиться, не обучают ли их сестры лишнему, что в жизни не поможет, а 
только помешает.
       - Мне доносят, ты их затеяла плаванию обучать? Зачем это? Будто велела сколотить 
на Реке купальню и плещешься там вместе с ними? Хорошо ли это?
       - Плавание девочкам необходимо, потому что, во-первых, укрепляет здоровье и 
развивает гибкость членов, а во-вторых, способствует стройности, - ответила сестра. - Они 
ведь из бедных семей, все больше бесприданницы. Вырастут - женихов найти надо... Владыко, 
да ведь вы меня и не из-за школы вызвали. Третьего дня мы уж говорили про школу и про 
плавание тоже.
       Не из тех была Пелагия, кого можно долго за нос водить, и потому Митрофаний 
наконец заговорил о придуманном минувшей ночью, перед тем как уснуть.
       - Осел, про которого я тебе толковал, я самый и есть. Потакая твоим мольбам, а еще 
более - собственному пустому тщеславию, для пастыря совершенно неприличному, держу от 
всех в тайне, что истинный дока по части разгадки неявного и ложноочевидного не я, старый 
дурень, а ты, тихая рясофорная инокиня Пелагия. И от меня, как от того славолюбивого 
осла, все ожидают чудес и новых прозрений. Теперь уж и не поверит никто, если я объявлю, 
что это всё твоим промыслом совершалось, а я только тебе послушания назначал...
       Спицы перестали постукивать друг о друга, в круглых карих глазах зажглись огоньки.
       - Что случилось-то, отче? Видно, не в нашей губернии, а то я бы знала. Опять, как 
в прошлый год на Маслену, казну церковную похитили? спросила сестра с нетерпеливым 
любопытством. - Или, не приведи Господь, духовное лицо умертвили? Какое послушание мне 
будет от вашего преосвященства на этот раз?
       - Нет, человекоубийства никакого нет. - Митрофаний сконфуженно отвернулся. - Тут 
другое. Не по преступной части. Во всяком случае, дело это не полицейское... Я тебе 
расскажу, а ты пока слушай. После скажешь, что думаешь. Да ты вяжи. Вяжи и слушай...
       Он подошел к окну и всё дальнейшее проговорил, глядя в сад и время от времени 
принимаясь постукивать пальцами по раме.
       - Недалеко отсюда, верст восемь, усадьба моей двоюродной тетки, Марьи Афанасьевны 
Татищевой. Она уже глубокая старуха, а когда-то давно считалась одной из первых 
петербургских красавиц. Я мальчиком был, помню, как она к нам приезжала. Веселая была, 
молодая, в шашки со мной играла... Вышла замуж за офицера, полнового командира, ездила с 
ним по разным отдаленным гарнизонам, потом он в отставку вышел, и поселились они здесь, в 
Дроздовке. Этот самый Аполлон Николаевич, ныне уж покойный, страстный был собачник. 
Первую псарню держал во всей губернии. И борзые у него, и гончие, и легавые. Один раз 
щенка за тысячу рублей купил, вот какой был отчаянный. Но этого всего ему мало 
показалось, возмечтал он некую особую, прежде еще небывалую породу вывести. И весь 
остаток жизни с этим прожектом провозился. Породу он назвал "белый русский бульдог". От 
обычного отличается мастью - белый весь, как молоко, особой приплюснутостью профиля 
(забыл, термин у собачников есть для этого специальный) и еще какой-то невиданной 
брудастостыо - это когда брыли свисают. Главная же особенность, в которой вся изюминка, - 
чтоб при общей белизне правое ухо было коричневым. Не припомню, какой в этом смысл - 
что-то про каски... Кажется, когда Аполлон Николаевич в кавалергардах служил, у них в 
эскадроне был обычай каски немного набекрень надевать. Вот ухо эту лихость и отражает. Ах 
да, забыл, еще они должны чрезвычайной слюнявостью обладать, уж не знаю, для какой 
практической пользы. В общем, уродище, каких поискать. Действовал Аполлон Николаевич так.