лукавого, недоброго Петербурга.
       
       * * *
       
       Как-то вечером, тому три недели, полицейскому солдату, что стоит для порядка у 
въезда в город и по старой привычке называется у нас будочником, было видение. В дальнем 
конце Московского тракта, над которым, придушив закат, наливались густым фиолетом 
грозовые тучи, показалось облачко пыли, приближавшееся к Заволжску с небывалой для 
местных обычаев быстротой. Некоторое время спустя будочник услыхал гортанное, клекочущее 
погикивание явно нехристианского звучания и уже тогда захотел перекреститься, да 
поленился (добавим от себя, зря). Вскоре после этого из пыльного шара, ходко катившегося 
по шоссе, вырвалась пара взмыленных вороных с выпученными от усердия безумными глазами, а 
над ними высвистывал кнутом чернобородый разбойник в косматой папахе и латаной черкеске, 
по-орлиному клекоча и свирепо вращая такими же кровавыми, как у коней, глазами. От 
этакого зрелища будочник разинул рот и даже подорожную не спросил. Разглядел только в 
окошке какого-то седого, благообразного человека, милостиво ему кивнувшего, а в глубине 
кареты еще и второго, но смутно только востроносый профиль и сверкнувший пугающим блеском 
глаз. Карета прогрохотала по булыжнику длинной, полутораверстной Московской улицы, 
пересекла Храмовую площадь и свернула в ворота лучшей заволжской гостиницы 
"Великокняжеская". И еще, сказывают, в ту самую пору как карета мчалась мимо 
архиерейского подворья, было знамение: невесть откуда налетела стая воронья и согнала с 
крестов владычьей домовой церкви мирных сизарей, которые с незапамятных времен держали 
сей возвышенный пункт за свою исконную вотчину. Впрочем, про нападение воронов, вероятно, 
врут, потому что в нашем городе вообще врут легко и вдохновенно.
       Назавтра уже было известно, что в Заволжск пожаловал ревизующий от Синода, 
чиновник для особых поручений при самом обер-прокуроре Победине, которого в империи звали 
не иначе как по имени-отчеству. Скажут:
       "Константин Петрович вчера опять государю наставление делал" или, к примеру: "У 
Константин Петровича здоровье на поправку пошло" - и никто не переспросит, что за 
Константин Петрович такой, - и без того ясно.
       Осведомленные в высшей политике люди - те сразу с уверенностью сказали, что 
Константин Петрович губернией недоволен и что это сулит изрядные неприятности и владыке, 
и Антону Антоновичу. И причину сразу назвали: недостаточно прилежны заволжские управители 
в искоренении иноверства и насаждении православия.
       Известно также сделалось и про личность ревизующего. Город наш хоть и удален от 
столиц, но все же не на Луне живем. Есть у нас и хорошее общество, и дочек наша 
аристократия в Петербург на сезоны вывозит, и письма от знакомых получает. Так что все 
примечательные и просто любопытные происшествия, случающиеся в большом свете, доходят и 
до Заволжска.
       Владимир Львович Бубенцов обнаружился фигурой куда как любопытной. До 
прошлогоднего скандала, подробнейше описанного не только в частных письмах из Петербурга, 
но и в газетах, служил он в гвардии, имел славу человека беспутного и опасного, какие не 
столь уж редко встречаются среди наших блестящих гвардионцев. Рано получил наследство, 
рано спустил его в кутежах, потом опять разбогател, играя в карты, и играл что-то очень 
уж удачно, так что и до дуэлей доходило, но без последствий. У нас ведь начальство к 
офицерским поединкам снисходительно, если дело обходится без смертельного исхода и тяжких 
увечий, и даже до некоторой степени поощряет, видя в этих ристалищах укрепление 
рыцарского духа и воинской чести. Но, как говорится, повадился кувшин по воду ходить.
       Кроме карт, была у Владимира Львовича еще одна страсть - женщины, и слыл он одним 
из первых столичных ловеласов. И вот соблазнил он одну девицу из незнатной, но вполне 
уважаемой семьи, да еще обошелся с ней как-то особенно жестоко, так что бедняжка даже 
пробовала вешаться. Подобных историй за Бубенцовым числилось много, но на сей раз с рук 
ему не сошло. У соблазненной девицы нашлись защитники, два брата, офицер и студент. Про 
Владимира Львовича все знали, что он стрелок от Бога, а вернее от черта, что дуэлей он не 
боится, так как запросто может пулей у противника пистолет из руки выбить и не раз это 
проделывал. Бретеру, живущему карточной игрой, репутация этакого рода необходима - 
отлично предохраняет от подозрений в нечистой игре и лишних скандалов.
       Понимая, что одним картелем тут удовлетворения не получишь, братья девицы решили 
сквитаться с обидчиком по-своему. Оба они были смелые, богатырского сложения молодцы, 
хаживавшие на медведя с рогатиной. Как-то раз подкараулили Владимира Львовича у подъезда 
квартиры, когда он утром возвращался с очередной игры. Нарочно подгадали, чтобы он был в 
статском иначе не избежать бы им суда за оскорбление мундира. Один, студент, сзади 
схватил Бубенцова за плечи и над землей приподнял, поскольку был много выше ростом, а 
второй, драгун, отхлестал Владимира Львовича арапником по лицу. И всё это прямо на улице, 
на глазах у прохожих. Бубенцов сначала брыкался, вырывался, ногами сучил, а когда понял, 
что не совладать, только жмурился, чтоб глаз не выбили. Когда братья вдоволь натешились, 
на землю его швырнули, избитый сказал - негромко, но люди услыхали: "Дьяволом клянусь: 
весь род ваш пресеку". Именно так и сказал.
       На рассвете следующего дня дрался с обоими, что у нас в России вроде как и не 
заведено, однако случай был особенный, и секундантам пришлось согласиться.
       По условиям Владимир Львович сначала стрелялся со старшим братом. На тридцати 
шагах, с выходом на барьеры. Бубенцов не дал противнику и на пядь приблизиться, выстрелил 
сразу. Угодил пулей в такое место, что назвать стыдно. Драгун уж на что был мужчина 
крепкий, не слюнтяй, но покатился по земле, пронзительно воя и заливаясь слезами. И 
притом ясно было, что пуля попала именно туда, куда целил Бубенцов со своей дьявольской 
меткостью.
       Тут же стал с младшим стреляться. А тот дрожит, лицо белее полотна, потому что 
брат все кричит и лекаря к себе не подпускает. От нервов выстрелил студент первым, не 
успев толком прицелиться, и, конечно, смазал. Тут-то Владимир Львович над ним и 
покуражился. Поставил на самый барьер, в десяти шагах, и долго дуло наводил. Секунданты 
уж думали, пожалеет мальчишку, попугает да в воздух выстрелит. Но Бубенцов рассудил 
по-своему.
       Студент стоял перед ним боком, да еще и пистолетом на всякий случай чресла 
прикрывал. Колени подгибаются, по лицу холодный пот стекает. Только голова всё дергается 
- то на черную дырку бубенцовского дула, то вбок, на раненого брата. Вот Владимир Львович 
и подгадал момент, когда юноша был профилем повернут - снес ему тяжелой пулей подбородок 
вчистую.
       В общем, убить братьев не убил, а род пресек, как грозился. У старшего потомства 
отныне быть не могло, а за младшего кто ж теперь пойдет, когда у него лицо снизу фуляром 
прикрыто, слюна в отстойник стекает, да и говорит так невнятно, что без привычки не 
разберешь.
       История с двойной дуэлью вызвала много шума, и получил Бубенцов суровое наказание 
- десять лет крепости. Там бы и гнить ему в каменном мешке, но чем-то этот жестокий 
мститель заинтересовал самого Константина Петровича. Не один, не два и не десять, а много 
больше раз навешал обер-прокурор узника в каземате, вел с ним тихие, проникновенные 
беседы о человеческой душе, об истинном смысле православия и о крестном пути России. И 
такое эти разговоры возымели на Владимира Львовича воздействие, что увидел он свою 
грешную жизнь совсем в ином свете и устрашился. Говорили, что через это прозрение 
открылся ему дар слезный, и нередко бывало, что они вдвоем с Константином Петровичем 
вовсе ни о чем не говорили, а просто плакали и молились. Стал арестант склоняться к тому,