чтобы постриг принять, а затем, по всей вероятности, и схиму, но Константин Петрович не 
позволил. Сказал, рано вам еще, недостойны вы служить Властителю Небесному, пока не 
искупили своей вины перед властителем земным. Мол, послужите-ка сначала на службе 
невидной, скромной, нестяжательной, поучитесь смирению и благочестию. Бубенцов был 
согласен и на это, лишь бы угодить своему наставнику. И что же - выпросил обер-прокурор у 
государя высочайшее помилование для осужденного и взял его к себе в ведомство доверенным 
чиновником.
       Известно, что более всего мы любим не тех, кто сделал нам благо, а тех, кого 
облагодетельствовали сами и кто, по вечному нашему заблуждению, якобы должен испытывать к 
нам беспредельную признательность. Очевидно, именно поэтому Константин Петрович полюбил 
спасенного им грешника всей душой и стал возлагать на него немалые надежды, тем более что 
Бубенцов, по всеобщему признанию, выказал себя работником талантливым и неутомимым. 
Рассказывают, что он и в самом деле совершенно преобразился, с бретерством покончил 
полностью, да и с женским полом стал вести себя не в пример осмотрительней. С первой 
ответственной миссией искоренением скопчества в одной из северных губерний - Владимир 
Львович справился так решительно и энергично, что заслужил наивысшую похвалу от своего 
благодетеля и, более того, был удостоен высочайшей аудиенции. Разумеется, на всякого 
любимца Фортуны сыщутся и злые языки. Про нового обер-прокурорского фаворита говорили, 
что он озабочен не столько великим будущим России, сколько своим собственным в этой 
будущей России будущим, но, в конце концов, разве не приложим сей упрек ко всем 
государственным мужам, за очень редким исключением?
       Вот какого необычного посланца направила высшая церковная власть в сонное 
заволжское царство, чтобы произвести в нем переворот и смятение. А метода, к которой 
прибег Владимир Львович для достижения своих пока еще не вполне ясных целей, была 
настолько оригинальна, что заслуживает подробного описания.
       
       * * *
       
       Первым делом эмиссар Святейшего Синода сделал ряд визитов, причем начал с 
губернатора, как того требовали учтивость и официальный характер поездки.
       Антон Антонович, уже получивший о столичном госте все указанные выше сведения, 
ожидал увидеть неофита, этакого Матфея-мытаря, самую опасную разновидность 
вероблюстительского племени, и потому заранее настроился на крайнюю осторожность. Зато 
Людмила Платоновна, чью фантазию потрясло не столько духовное возрождение сего Кудеяра, 
сколько его былые прегрешения, была настроена решительно и непримиримо, хоть внутренне 
немножко и замирала сердцем. Губернаторше рисовалось, как в ее уютной гостиной объявится 
инфернальный красавец, погубитель невинных дев, волк в овечьей шкуре, и приготовилась, с 
одной стороны, не поддаться его сатанинским чарам, а с другой, с самого начала поставить 
супостата на место, ибо Заволжск - это ему не развратный Санкт-Петербург, где женщины 
легкодоступны и безнравственны.
       Нечего и говорить, что с такой репутацией, как у Бубенцова, да еще на 
провинциальном безрыбье, любой мужчина, хоть бы и не слишком авантажной наружности, имел 
бы все шансы показаться если не писаным красавцем, то по крайней мере "интересным 
типажем".
       И все же в первую минуту губернаторша испытала глубокое разочарование. В гостиную 
с поклоном вошел субтильный, если не сказать тщедушный, господин на вид лет тридцати, до 
чрезвычайности подвижный в суставах ("вихлястый" - определила Людмила Платоновна, 
любившая формулировки емкие и простые). Впрочем, справедливости ради признала она, 
визитер был отлично сложен, а во всей его узкой фигуре ощущалась упругая гибкость 
рапирного клинка, но это делало Владимира Львовича невыигрышно похожим на местного 
франтика мсье Дюдеваля, учителя танцев из Заволжского пансиона благородных девиц. И лицом 
Бубенцов оказался не красавец: черты острые, хищноватые, нос клювом, светлые немигающие 
глаза чем-то напоминают совиные. Некоторую привлекательность этой физиономии, пожалуй, 
придавали только брови вразлет и пушистые ресницы. Людмила Платоновна предположила, что 
ими-то он своих несчастных жертв и соблазнял. Однако для того, чтобы понравиться хозяйке 
губернаторского особняка, требовались достоинства посущественней, что она и дала ему 
понять, не дав руки для поцелуя.
       При начале разговора петербургский ферт понравился ей и того меньше. Голос у него 
оказался негромкий, ленивый, с небрежным растягиванием гласных. По лицу вяло гуляла 
скучливо-любезная улыбка.
       Впоследствии, когда заволжане получили возможность узнать Владимира Львовича 
получше, стало ясно, что такова была его обычная манера при первой беседе с незнакомыми 
людьми, если только он не поставил себе цели произвести на собеседника некое особенное, 
нужное ему впечатление. Тем сильнее был эффект внезапных метаморфоз, когда вялость и 
пустословие сменялись напором и неожиданными touche* - этим приемом Бубенцов владел в 
совершенстве.
       С бароном и баронессой он завел разговор о всяких пустяках, к цели поездки 
никакого отношения не имевших: об утомительности дороги, о последних модах, о 
преимуществах английских лошадей перед арабскими. Антон Антонович слушал внимательно, 
поддакивал и прикидывал, насколько опасен сей болтун. Сам при этом изображал 
благонамеренную туповатость, что, заметим, у него замечательно получалось. Вывод у барона 
получился неутешительный: кажется, опасен, и даже весьма.
       Людмила Платоновна из принципа в светской беседе участия не принимала, сидела с 
суровым видом, неприязненно разглядывала удивительно маленькие, изящные руки опасного 
чиновника, поигрывавшие кружевным веером (вечер выдался душный), и думала - тоже граф 
Нулин выискался.
       В пять минут гость сообразил, кто из этих двоих главней, и на губернатора смотреть 
почти перестал, а говорил, обращаясь исключительно к губернаторше. Создавалось 
впечатление, что ему доставляет удовольствие раздражать Людмилу Платоновну скучающим, 
снисходительным взглядом из-под своих превосходных ресниц. От этого возмутительного 
разглядывания она чувствовала себя очень неуютно, будто вышла к гостю не вполне одетой.
       А ближе к концу получасового визита случилось вот что. В залу заглянул секретарь, 
и барон, извинившись, отошел к столу подписать какую-то важную бумагу (собственно, даже 
известно какую - об освобождении книж - - -------------------* укол в фехтовании (фр.).
       ной торговли от акцизных сборов). Тут Бубенцов все так же лениво, не меняя тона и 
выражения лица, спросил:
       - Я слышал, любезная Людмила Платоновна, вы сильно благотворительностью 
увлекаетесь? Будто бы прямо рук не покладаете? Похвально, похвально...
       Покоробленная тоном, каким были произнесены эти слова, губернаторша сухо и даже 
язвительно ответила:
       - А разве есть времяпрепровождение более достойное для женщины моего положения?
       Удивленно приподнялась ровная, будто нарисованная бровь, один мерцающий глаз 
воззрился Людмиле Платоновне прямо в душу, второй же, наоборот, прищурился и стал почти 
не виден.
       - Ну и вопрос. Сразу видно, что вы никогда не любили и даже, кажется, вообще не 
знаете, что такое любовь.
       Хозяйка вспыхнула, но не нашлась что сказать, да и вообще усомнилась - не 
прислышалось ли, потому что странные слова были произнесены безо всякого выражения. Тут и 
Антон Антонович вернулся, так что момент для отпора в любом случае был упущен.
       Гость еще минут пять после этого болтал про какую-то ерунду, но губернаторша