Потому и пошла молва, что из всех мест на земле Василисков скит к Богу самый 
ближний, расположенный на самой околице Царствия Небесного, отсюда и другое его название: 
Окольний остров. Некоторые, кто на архипелаг впервые приехал, думали, что это он так 
назван из-за близости к Ханаану, где все храмы и пребывает архимандрит. А он, островок 
этот, не от архимандрита, он от Бога был близко. 
       Жили в том ските всегда только трое особенно заслуженных старцев, и для 
ново-араратских монахов не было выше чести, чем завершить свой земной путь в тамошних 
пещерах, на костях прежних праведников. 
       Конечно, далеко не все из братии рвались к скорому восшествию в Иное Царство, 
потому что и среди монахов многим земная жизнь представляется более привлекательной, чем 
Следующая. Однако же в волонтерах недостатка никогда не бывало, а напротив имелась целая 
очередь жаждущих, в которой, как и положено для всякой очереди, случались ссоры, споры и 
даже нешуточные интриги - вот как иным монахам не терпелось поскорее переплыть узкий 
проливчик, что отделял Ханаан от Окольнего острова. 
       Из трех схимников один считался старшим и посвящался в игумены. Только ему 
скитский устав разрешал отворять уста - для произнесения не более, чем пяти слов, причем 
четыре из них должны были непременно происходить из Священного Писания и лишь одно 
допускалось вольное, в котором обычно и содержался главный смысл сказанного. Говорят, в 
древние времена схиигумену не позволялось и этого, но после того, как на Ханаане 
возродился монастырь, пустынники уже не тратили время на добывание скудного пропитания - 
ягод, кореньев и червей (более ничего съедобного на Окольней острове отродясь не 
водилось), а получали все необходимое из обители. Теперь святые отшельники коротали 
время, вырезая кедровые четки, за которые паломники платили монастырю немалые деньги - 
бывало, до тридцати рублей за одну низку. 
       Раз в день к Окольнему подплывала лодка - забрать четки и доставить необходимое. К 
лодке выходил скитоначальник и произносил короткую цитацию, в которой содержалась 
просьба, обычно практического характера: доставить неких припасов, или лекарств, или 
обувь, или теплое покрывало. Предположим, старец говорил: "Принесе ему и даде одеяло" или 
"Да принесется вода грушева". Тут начало речений взято из Книги Бытия, где Исаак 
обращается к сыну своему Исаву, а последнее слово подставлено по насущной надобности. 
Лодочник запоминал сказанное, передавал слово в слово отцу эконому и отцу келарю, а те уж 
проникали в смысл - бывало, что и неуспешно. Взять хоть ту же "воду грушеву". 
Рассказывают, однажды схиигумен мрачно изрек, показывая посох одного из старцев: "Излияся 
вся утроба его". Монастырское начальство долго листало Писание, обнаружило эти странные 
слова в "Деяниях апостолов", где описано самоубийство презренного Иуды, и ужасно 
перепугалось, решив, что схимник свершил над собой худший из смертных грехов. Три дня 
звонили в колокола, строжайше постились и служили молебны во очищение от скверны, а после 
оказалось, что со старцем всего лишь приключилась поносная хворь и схиигумен просил 
прислать грушевого отвара. 
       Когда старейший из пустынников говорил лодочнику: "Ныне отпущаеши раба Твоего", 
это означало, что один из отшельников допущен к Господу, и на образовавшуюся вакансию тут 
же поступал новый избранник, из числа очередников. Иногда роковые слова произносил не 
схиигумен, а один из двух прочих молчальников. Так в монастыре узнавали, что прежний 
старец призван в Светлый Чертог и что в скиту отныне новый управитель. 
       Как-то раз, тому лет сто, на одного из схимников напал приплывший с дальних 
островов медведь и принялся драть несчастного. Тот возьми да закричи: "Братие, братие!" 
Прибежали двое остальных, прогнали косолапого посохами, но после жить с нарушившим обет 
молчания не пожелали - отослали в монастырь, отчего изгнанный стал скорбен духом и вскоре 
помер, больше ни разу не растворив уст, но был ли допущен пред Светлые Господни Очи или 
пребывает среди грешных душ, неизвестно. 
       Что еще сказать про пустынников? Ходили они в черном одеянии, которое представляло 
собой род груботканого мешка, перетянутого вервием. Куколь у схимников был узок, опущен 
на самое лицо и сшит краями в ознаменование полной закрытости от суетного мира. Для глаз 
в этом остроконечном колпаке проделывались две дырки. Если паломники, молившиеся на 
ханаанском берегу, видели на островке кого-то из святых старцев (это бывало крайне редко 
и почиталось за особую удачу), то взору наблюдающих представал некий черный куль, 
медленно передвигающийся средь мшистых валунов - будто и не человек вовсе, а бесплотная 
тень. Ну а теперь, когда рассказано и про Новый Арарат, и про скит, и про святого 
Василиска, пора вернуться в судебный архив, где владыка Митрофаний уже приступил к 
допросу ново-араратского чернеца Антипы. 
       
       * * * 
       
       "Что со скитом неладно, наши уж давно говорят. (Так . начал свой невероятный 
рассказ немного успокоившийся от оплеух и чаю брат Антипа.) В самое Преображение, к ночи, 
вышел Агапий, послушник, на косу постирать исподнее для старшей братии. Вдруг видит - у 
Окольнего острова на воде как бы тень некая. Ну, тень и тень, мало ль чего по темному 
времени привидится. Перекрестился Агапий и знай себе дальше полощет. Только слышит: будто 
звук тихий над водами. Поднял голову - Матушка-Богородица! Черная тень висит над волнами, 
оных словно бы и не касаясь, и слова слышно, неявственно. Агапий разобрал лишь: 
"Проклинаю" и "Василиск", но ему и того довольно было. Побросал недостиранное, понесся со 
всех ног в братские келий и давай кричать - Василиск, мол, воротился, собою гневен, всех 
проклятию предает. 
       Агапий - отрок глупый, в Арарате недавно, и веры ему ни от кого не было, а за 
брошенное белье, волною смытое, его отец подкеларь еще и за виски оттаскал. Но после того 
стала черная тень и другим из братии являться: сначала отцу Иларию, старцу весьма 
почтенному и воздержному, потом брату Мельхиседеку, после брату Диомиду. Всякий раз 
ночью, когда луна. Слова всем слышались различные: кому проклятие, кому увещевание, а 
кому и вовсе нечленораздельное - это уж смотря в какую сторону ветер дул, но видели все 
одно и то ж, на чем перед самим высокопреподобным Виталием икону целовали: некто черный в 
одеянии до пят и остроконечном куколе, как у островных старцев, парил над водами, говорил 
слова и грозно перст воздевал. 
       Архимандрит, доведавшись про чудесные явления, братию разбранил. Сказал, знаю я 
вас, шептунов. Один дурак ляпнет, а другие уж и рады звонить. Истинно говорят, чернец 
хуже бабы болтливой. И еще ругал всяко, а потом строжайше воспретил после темна на ту 
сторону Ханаана ходить, где Постная коса к Окольнему острову тянется". 
       Здесь преосвященный прервал рассказчика: 
       - Да, помню. Писал мне отец Виталий про глупые слухи, сетовал на монашеское 
дурноумие. По его суждению, проистекает это от безделья и праздности, отчего он 
испрашивал моего благословения привлекать на общинополезные работы всю братию вплоть до 
иеромонашеского чина. Я благословил. 
       А сестра Пелагия, воспользовавшись перерывом в повествовании, быстро спросила: 
       - Скажите, брат, а сколько примерно саженей от того места, где видели Василиска, 
до Окольнего острова? И далеко ли в воду коса выходит? И еще: где именно тень парила - у 
самого скита или все же в некотором отдалении? 
       Антипа поморгал, глядя на суелюбопытную монашку, но на вопросы отвегил: 
       - От косы до Окольнего саженей с полета будет. А что до заступника, то допрежь 
меня его только издали видали, с нашего берега толком и не разглядеть. Ко мне же Василиск 
близехонько вышел, вот как отсюда до той картинки. 
       И показал на фотографический портрет заволжского губернатора на противоположной