стене, до которой было шагов пятнадцать. 
       - Уже не "тень некая", а так-таки сам заступник Василиск? - рыкнул на монаха 
епископ громоподобно и свою густую бороду пятерней ухватил, что служило у него знаком 
нарастающего раздражения. - Прав Виталий! Вы, чернецы, хуже баб базарных! 
       От грозных слов Антипа вжал голову в плечи и говорить далее не мог, так что 
пришлось Пелагии придти ему на помощь. Она поправила свои железные очочки, убрала под 
плат выбившуюся прядку рыжих волос и укоризненно молвила: 
       - Владыко, сами всегда говорите о вредности скороспелых заключений. Дослушать бы 
святого отца, не перебивая. 
       Антипа еще пуще напугался, уверенный, что от этакой дерзости архиерей вовсе в 
озлобление войдет, но Митрофаний на сестру не рассердился и гневный блеск в глазах 
поумерил. Махнул иноку рукой: 
       - Продолжай. Да только смотри, без вранья. 
       И рассказ был продолжен, хоть и несколько отягощенный оправданиями, в которые счел 
нужным пуститься устрашенный Антипа. 
       "Я ведь почему архимандритова наказа ослушался. У меня послушание травником 
состоять и братию лечить, кто ходить к мирскому лекарю за грех почитает. А у нас, 
монастырских травников, ведь как - всякую траву нужно всенепременно в день особого 
заступника собирать. На Постной косе, что напротив скита, самое травное место на всем 
Ханаане. И кирьяк произрастает от винного запойства по заступничеству великомученика 
Вонифатия, и охолонь-трава от блудныя страсти по заступничеству преподобной Фомаиды, и 
лядуница в сохранение от злого очарования по заступничеству священномученика Киприяна, и 
много иных целительных растений. Я уж и так из-за воспрещения ни почечуйника, ни 
драгоморы, которые на ночной росе рвать нужно, не собирал. А на великомученицу Евфимию, 
что от трясовичной болезни бережет, шуша-поздняя расцветает, ее, тушу эту, и брать-то 
можно в одну только ночь во весь год. Разве можно было пропустить? Ну и ослушался. 
       Как вся братия ко сну отошла, я потихоньку во двор, да за ограду, да полем до 
Прощальной часовни, где схимников перед помещением во скит запирают, а там уж и Постная 
коса близко. Сначала боязно было, всё крестился, по сторонам оглядывался, а потом ничего, 
осмелел. Шушу-позднюю искать трудно, тут привычка нужна и немалое старание. Темно, 
конечно, но у меня при себе лампа была, масляная. Я ее с одной стороны тряпицей завесил, 
чтоб не увидали. Ползаю себе на карачках, цветки обрываю и уж не помню ни про 
архимандрита, ни про святого Василиска. Спустился к самому краю гряды, дальше уж только 
вода да кое-где камни торчат. Хотел поворачивать обратно. Вдруг слышу из темноты..." 
       От страшного воспоминания монах сделался бледен, часто задышал, стал клацать 
зубами, и Пелагия подлила ему из самовара кипятку. 
       "Благодарствую, сестрица... Вдруг из темноты голос, тихий, но проникновенный, и 
каждое слово ясно слышно: "Иди. Скажи всем". Я повернулся к озеру, и стало мне до того 
ужасно, что уронил я и лампу, и травосборную суму. Над водою - образ смутный, узкий, 
будто на камне кто стоит. Только никакого камня там нет. Вдруг... вдруг сияние неземное, 
яркое, много ярче, чем от газовых лампад, что у нас в Ново-Арарате нынче на улицах горят. 
И тут уж предстал он предо мною во всей очевидности. Черный, в рясе, за спиною свет 
разливается, и стоит прямо на хляби - волна мелкая под ногами плещется. "Иди, - речет. - 
Скажи. Быть пусту". Молвил и перстом на Окольний остров показал. А после шагнул ко мне 
прямо по воде - и раз, и другой, и третий. Закричал я, руками замахал, поворотился и 
побежал что было мочи..." 
       Монах завсхлипывал, вытер нос рукавом. Пелагия вздохнула, погладила страдальца по 
голове, и от этого Антипа совсем расклеился. 
       - Побежал к отцу архимандриту, а он лается грубобранными словами - не верит, - 
плачущим голосом стал жаловаться он. - Посадил в скудную, под замок, на воду и корки. 
Четыре дни там сидел, трясся и целоденно молился, вся внутренняя ссохлась. Вышел - 
шатаюсь. А мне уж от высокопреподобного новое послушание уготовлено: из Ханаана на 
Укатай, самый дальний остров, плыть и впредь там состоять, при гадючьем питомнике. 
       - Зачем это - гадючий питомник? - удивился Митрофаний. 
       - А это архимандрита доктор Коровин надоумил, Донат Саввич. Хитрого ума мужчина, 
высокопреподобный его слушает. Сказал, гадючий яд нынче у немцев в цене, вот мы теперь 
аспидов и разводим. Яд из ихних мерзких пастей давим и в немецкую землю шлем. Тьфу! - 
Антипа перекрестил рот, чтоб не оскверниться злым плеванием, и полез рукой за пазуху. - 
Только опытнейшие и богомудрейшие из старцев, тайно собравшись, приговорили мне на Укатай 
не ехать, а самовольно бежать из Арарата к вашему преосвященству и всё, что видел и 
слышал, донести. И письмо мне с собою дали. Вот. 
       Владыка, насупившись, взял серый листок, пил пенсне, стал читать. Пелагия не 
церемонясь заглядывала ему через плечо. 
       
       Преосвященнейший и пречестнейший владыко! 
       Мы, нижепоименованные иноки Ново-Араратского общежительного монастыря, смиренно 
припадаем к стопам Вашего преосвященства, моля, чтоб в премудрости своей Вы не обратили 
на нас своего архипастырского гнева за своеволие и дерзновенность. Если мы и посмели 
ослушаться нашего высокопреподобнейшего архимандрита, то не из стропотности, а 
единственно из страха Божия и ревности служения Ему. Безвременно труд жития земного, и 
человеки падки на пустые вымыслы, но всё, что поведает Вашему преосвященству брат Антипа 
- истинная правда, ибо сей инок известен средь нас как брат нелживый, нестяжательный и к 
суетным мечтаниям не расположенный. А также и все мы, подписавшиеся, видели то же, что и 
он, хоть и не в такой близости. 
       Отец Виталий ожесточил против нас свое сердце и нам не внимает, а между тем в 
братии разброд и шатание, да и страшно: что может означать тягостное это знамение? Пошто 
святой Василиск, хранитель сей славной обители, перстом грозится и на свой пресветлый 
скит хулу кладет? И слова "быть пусту" - к чему они? О ските ли сказаны, о монастыре ли, 
либо же, быть может, в еще более широком значении, о чем нам, малоумным, и помыслить 
боязно? Лишь Вашему преосвященству дозволено и возможно толковать эти страшные видения. 
Потому и молим Вас, пречестнейший владыко, не велите карать ни нас, ни брата Антипу, а 
пролейте на сие ужасное происшествие свет Вашей мудрости. 
       Просим святых молитв Ваших, низко кланяемся и остаемся недостойные Ваши 
сомолитвенники и многогрешные слуги 
       Иеромонах Иларий 
       Иеромонах Мельхиседек 
       Инок Диомид. 
       
       - Отцом Иларием писано, - почтительно пояснил Антипа. - Ученейший муж, из 
академиков. Если б пожелал, мог бы игуменом быть или даже того выше, но вместо этого у 
нас спасается и мечтает в Василисков скит попасть, он на очереди первый. А теперь такое 
для него огорчение... 
       - Знаю Илария, - кивнул Митрофаний, разглядывая прошение. - Помню. Неглуп, 
искренней веры, только очень уж истов. 
       Архиерей снял пенсне, оценивающе осмотрел гонца. - А что это ты, сын мой, такой 
ободранный? И почему без шапки? Не от самого же Арарата ты лошадей гнал? По воде это вряд 
ли и возможно, если, конечно, ты не способен к водохождению навроде Василиска. 
       Этой шуткой епископ, верно, хотел ободрить монаха и привести его в более спокойное 
состояние, необходимое для обстоятельной беседы, но результат вышел прямо обратный. 
       Антипа вдруг вскочил со стула, подбежал к узкому оконцу хранилища и стал