соблазнительно: красавица сама разденет любовника и введет его в будуар. 
       Трепеща от сладостных предвкушений, Носачевский дал легким, стремительным пальцам 
снять с себя все одежды. Не противился он и когда фантазерка завязала ему глаза платком, 
надела на голову кружевной чепчик, а ревматическое колено обмотала розовой подвязкой. 
       - Идем в обитель грез, мой утеночек, - шепнула коварная искусительница и стала 
подталкивать ослепшего проректора в сторону спальни. 
       Он услышал скрип открывающейся двери, затем получил весьма ощутимый толчок в 
спину, пробежал несколько шагов и чуть не упал. Створка сзади захлопнулась. 
       - Пупочка! - недоуменно позвал Серафим Викентьевич. - Лялечка! Где же ты? 
       В ответ грянул дружный хохот дюжины грубых глоток, и нестройный хор завопил: 
       
       К нам приехал наш любимый 
       Серафим Викентьич да-ра-гой! 
       
       И после, уже совсем безобразно, с мяуканьем и подвыванием: 
       
       Сима, Сима, Сима, 
       Сима, Сима, Сима, 
       Сима-Сима-Сима-Сима, 
       Сима, пей до дна! 
       
       Носачевский в ужасе сорвал повязку и увидел, что на бескрайней кровати а-ля 
Луи-Кенз рядком сидят студенты К-го университета, из самых пьющих и отчаянных, нагло 
разглядывают непристойную наготу своего попечителя, дуют прямо из горлышка драгоценное 
шампанское, а фрукты и шоколад уже успели сожрать. 
       Только теперь несчастному проректору стало ясно, что он пал жертвой заговора. 
Серафим Викентьевич кинулся к двери и стал рвать ручку, но открыть ее не мог - 
мстительный Алеша запер изнутри. На улюлюканье и крики через служебную дверь прибежали 
коридорные, а потом и городовой с улицы. В общем, вышел самый отвратительный скандал, 
какой только можно вообразить. 
       То есть в официальном отношении никакого скандала не было, потому что конфузную 
историю замяли, но уже назавтра о "бенефисе" тайного советника со всеми эпатирующими и, 
как водится, еще преувеличенными подробностями знали и город К., и К-ская губерния. 
       Носачевский подал в отставку по собственной воле и уехал из К. навсегда, ибо 
оставаться не было никакой возможности. Посреди самого серьезного, даже научного 
разговора собеседник вдруг начинал багроветь, раздуваться от сдерживаемого хохота и 
усиленно прочищать горло - видно, представлял себе проректора не при анненской звезде, а 
в чепчике и розовой подвязке. 
       История имела для Серафима Викентьевича и иные печальные последствия. Мало того, 
что с тех пор он совершенно утратил интерес к прекрасному полу, но еще и начал 
неавантажно трясти головой, нервически дергать глазом, да и былой научной блистательности 
в нем больше не наблюдалось. 
       Но и шалуну проказа с рук не сошла. Разумеется, все тотчас узнали, кто сыграл с 
проректором этакую шутку (Алексей Степанович со товарищи не больно-то и таили, чьего 
авторства сия реприза), и губернское начальство дало бывшему студенту понять, что ему 
будет лучше переменить место жительства. 
       Тогда-то безутешная мать и написала нашему преосвященному, моля взять непутевого 
отпрыска майора Ленточкина в Заволжск под свой пастырский присмотр, приспособить к 
какому-нибудь делу и отучить от глупостей и озорства. 
       Митрофаний согласился - сначала в память о боевом товарище, а после, когда 
познакомился с Алексеем Степановичем поближе, уже и сам был рад такому подопечному. 
       
       * * * 
       
       Ленточкин-младший пленил строгого епископа бесшабашной дерзостью и полным 
пренебрежением к своему во всех отношениях зависимому от владыки положению. То самое, 
чего ни от кого другого Митрофаний ни за что бы не снес - непочтительность и прямая 
насмешливость, - в Алексее Степановиче владыку не сердило, а лишь забавляло и, возможно, 
даже восхищало. 
       Начать с того, что Алеша был безбожник - да не из таких, знаете, агностиков, каких 
сейчас много развелось среди образованных людей, так что уж кого и ни спросишь, чуть не 
каждый отвечает: "Допускаю существование Высшего Разума, но полностью за сие не 
поручусь", а самый что ни на есть отъявленный атеист. При первой же встрече с 
преосвященным на архиерейском подворье, прямо в образной, под лучистыми взорами 
евангелистов, праведников и великомучениц, между молодым человеком и Митрофанием 
произошел спор о всеведении и милосердии Господа, закончившийся тем, что епископ выгнал 
богохульника взашей. Но после, когда остыл, велел снова послать за ним, напоил бульоном с 
пирожками и говорил уже по-другому: весело и приязненно. Приискал молодому человеку 
подходящую должность - младшего консисторского аудитора, определил на квартиру к хорошей, 
заботливой хозяйке и велел бывать в архиерейских палатах запросто, чем Ленточкин, не 
успевший обзавестись в Заволжске знакомствами, пользовался безо всяких церемоний: и 
трапезничал, и во владычьей библиотеке часами просиживал, и даже подолгу болтал перед 
Митрофанием о всякой всячине. Очень многие почли бы за великое счастье послушать речи 
епископа, чья беседа была не только назидательна, но и в высшей степени усладительна, 
Ленточкин же все больше разглагольствовал сам - и Митрофаний ничего, не пресекал, а 
слушал с видимым удовольствием. 
       Произошло это сближение вне всякого сомнения из-за того, что среди всех 
человеческих качеств владыка чуть ли не самые первые места отводил остроте ума и 
неискательности, а Ленточкин обладал этими характеристиками в наивысшей степени. Сестра 
Пелагия, которая с самого начала невзлюбила Алексея Степановича (что ж, ревность - 
чувство, встречающееся и у особ иноческого звания), говорила, что Митрофаний благоволит к 
мальчишке еще и из духа соревновательности - хочет расколоть сей крепкий орешек, 
пробудить в нем Веру. Когда монахиня уличила владыку в суетном честолюбии, тот не стал 
спорить, но оправдался, говоря, что грех это небольшой и отчасти даже извиняемый 
Священным Писанием, ибо сказано: "Глаголю вам, яко тако радость будет на небеси о единем 
грешнице кающемся, нежели о девятидесятих и девяти праведник, иже не требуют покаяния". 
       А нам думается, что кроме этого похвального устремления, имеющего в виду спасение 
живой человеческой души, была еще и психологическая причина, в которой преосвященный 
скорее всего сам не отдавал себе отчета. Будучи по своему монашескому званию лишен 
сладостного бремени отцовства, Митрофаний все же не вполне изжил в себе соответствующий 
эмоциональный отросток сердца, и если Пелагия до известной степени стала ему вместо 
дочери, то вакансия сына до появления Алексея Степановича оставалась незанятой. 
Проницательный Матвей Бенционович, сам многодетный и многоопытный отец, первым обратил 
внимание сестры Пелагии на возможную причину необычайной расположенности преосвященного к 
дерзкому юнцу и, хоть в глубине души был, конечно, уязвлен, но нашел в себе достаточно 
иронии, чтоб пошутить: "Владыка, может, и рад бы был меня в сыновьях держать, но ведь 
тогда пришлось бы в придачу дюжину внуков принимать, а на такой подвиг мало кто 
отважится". 
       Находясь в обществе друг друга, Митрофаний и Алеша более всего напоминали (да 
простится нам столь непочтительное сравнение) большого старого пса с задиристым кутенком,