PTSD
"Доктор, это случилось снова." Генерал тяжело опустился на кушетку, сцепил крепкие, 
узловатые пальцы и горько покачал головой. 
"Да, я видел по телевизору. - Соломон Борисович с участием покивал. - Вы располагайтесь 
на кушетке поудобнее, вытяните ноги. Сеанс будет долгим. Признаться, я никогда еще не 
встречался с таким головоломным случаем. Разве что в восемьдесят втором, когда еще 
работал в сфере психотерапии. У одной пациентки наблюдался странный синдром. Очень любила 
принимать гостей. Целый день провозится у плиты, наготовит всяких разносолов, а перед тем 
как подавать на стол, вдруг ощущает непреодолимый позыв плюнуть в каждое блюдо. И 
плевала, ничего не могла с собой поделать. Потом выяснилось, что, когда она была грудным 
младенцем, ее мать всякий раз перед кормлением плевала себе на сосок - ей казалось, что 
так гигиеничней. Представляете? Тогда-то я и решил заняться психоанализом. Чтобы 
докопаться до сути проблемы, я должен вскрыть корневую систему вашего патогенного 
бессознательного, выявить парадигму невротической симптоматики. Вы рациональный, зрелый, 
волевой человек. Ваша странная аномалия безусловно носит аффектный характер и сублимирует 
некий разрушительный позыв. Расскажите, как это произошло на сей раз". 
Генерал тяжело вздохнул и стал рассказывать. Шел митинг протеста против антинародного 
режима. Речь была подготовлена заранее. Он собирался говорить о катастрофической 
бездуховновсти неокомпрадорской буржуазии. Вдруг, когда по конспекту следовало повернуть 
к идее человеколюбия и соборности, он ни к селу ни к городу, глядя прямо в нацеленные 
телекамеры, выкрикнул злополучную фразу: "А виноваты во всем жиды! Хороший жид - мертвый 
жид!" и это уже в третий раз за минувший год... 
Безумно стыдно. Не говоря уж о том вреде, который наносят эти безобразные припадки 
народно-патриотическому делу. Некоторые товарищи вновь поставили вопрос об исключении 
генерала из партии - и если б не боевые заслуги, если б не четыре боевых ранения, 
полученных в боях с афганскими сионистами, то выгнали бы с треском и позором. Зиновий 
Андреевич выручил, опять взял на поруки, но при расставании руки не подал. И пришлось 
проглотить. 
Закончил генерал на молящей ноте, в обычной жизни совершенно ему несвойственной: 
"Помогите, доктор. Спасите меня. Сделайте что-нибудь! Это как мина замедленного действия 
- никогда не знаешь, когда прозойдет взрыв. А может быть, меня прозомбировали тайные 
враги России? Или я сумасшедший?" 
Соломон Борисович выслушал внимательно, строча золотым "паркером" в блокноте. "С 
психическим здоровьем у вас, милейший, все в полном порядке. А зомбирования никакого не 
существует. Чушь это все, враки. Тут другое: истинная причина вашей спонтанно 
проявляющейся юдофобии полностью вытеснена в подсознаие. Работа психоаналитика - помочь 
вам в локализации травматического очага. Давайте искать вместе. Будем постепенно 
двигаться в прошлое. Если понадобится, дойдем хоть до эпохи еврейско-монгольского ига. - 
Доктор коротко улыбнулся, давая понять, что шутит и что так далеко в историю забираться 
не придется. - Ваши приступы - классическое проявление PSTD." "Что?" - приподнялся 
генерал, решивший, что не дослышал. "Лежите-лежите. У вас post-traumatic stress disorder. 
Посттравматический синдром. Где-то в вашем прошлом таится психическая травма, связанная с 
евреями. Вы готовы вскрыть механизм своего подсознания? Предупреждаю, что дело это 
неприятное и даже страшное. Никогда не знаешь, что может выплыть." "Я не робкого 
десятка," - улыбнулся генерал, но от слов психоаналитика по сердцу пробежал холодок. 
"Тогда приступим. - Соломон Борисович включил магнитофон. - Начнем с современности - так 
уж, для порядка. Скажите, много ли среди ваших соратников евреев?" 
Генерал удивился. Ему никогда не приходило в голову различать людей по национальному 
признаку - был бы человек хороший. Да и партия, к которой он принадлежал, отстаивала 
интернационализм и твердо держалась ленинско-павловских принципов (в смысле, не принципов 
академика Павлова, а принципов Павла, для которого несть ни иудея, ни еллина). 
"Право, не знаю. Может быть, московский гауляйтер Ампиров? В его внешности есть что-то 
семитское". "Он не уводил у вас жену? Не делал скрытых гомосексуальных намеков? Не 
вызывал в вас тайного мазохистского или садистского влечения? Прошу говорить совершенно 
откровенно - не нужно ничего скрывать". 
"Господь с вами! - даже растерялся генерал. - У нас с Ампировым добрые товарищеские 
отношения". "Может быть, в вашей жизни когда-либо прежде имела место личная драма, в 
которой был повинен еврей?" "Да нет же, уверяю вас! Разве что в Афганистане, когда 
душманы и зеликманы взяли меня в плен. Они грозились сделать мне обрезание, но я убил 
часового и бежал". "Стало быть, вы выплеснули фрустрационный импульс на часового. Нет, 
это не та травма, которая нам нужна". 
Соломон Борисович задумался. 
"Хорошо, давайте двигаться дальше в прошлое. Вам, вероятно, пришлось немало хлебнуть с 
пятым пунктом во времена брежневизма?" "Как всем. Долго не выпускали в 
загранкомандировки, и в партию из-за национальности приняли только с шестого раза. Но это 
в порядке вещей - такое уж было время. Я относился с пониманием, и зла на евреев не 
держу, честное слово". 
Он вспомнил, как в шестьдесят седьмом его бессовестно завалили на вступительных экзаменах 
в Военно-политическую академию. Фимка Гурвич, отличный парень, после шепнул: "Ты, Алик, 
не виноват - просто квоту русских на этот год уже набрали". И еще потом, в семьдесят 
восьмом, когда из генштаба безо всяких объяснений вдруг перевели в Вычегду, начальник 
отдела генерал Шмуэльсон по секрету сказал: "Ты замечательный работник, но я ничего не 
мог сделать. Сказали на парткоме: у тебя в отделе и так двое русских. Не Селедкина же мне 
гнать - у него жена парализованная". 
"Нет, - решительно сказал генерал вслух. - Ерунда все это. Я всегда говорил, что 
целеустремленный человек сумеет пробиться, несмотря на пятый пункт. И пробился. Как 
видите, я генерал-полковник, хоть и стопроцентный русак. Отец - Емельян Патрикеевич, мать 
- Арина Святогоровна". 
Врач проницательно посмотрел генералу в глаза. "Я вижу, что вы говорите правду. Ладно, 
тогда давайте двигаться дальше, в пятидесятые. Время было трудное, борьба с 
космополитизмом, дело русских врачей-вредителей. Наверняка это коснулось и вашей семьи?" 
"Конечно, коснулось. Но меньше, чем других. Дедушке-профессору пришлось, конечно, 
посидеть, но недолго. Бабушке однажды на рынке плюнули в лицо. Меня в училище обзывали 
"наймитом мирового славянства" и раз пытались устроить темную, но я сумел постоять за 
себя". "Значит и тут ничего... а где вы были во время войны?" "В оккупации, мы же со 
Смоленщины. Но я был совсем маленький, ничего не помню". 
Соломон Борисович заглянул в карту, весь вдруг как-то напрягся и стал удивительно похож 
на хищную клювастую птицу. "Так-таки ничего? - вкрадчиво повторил он. - Но во время 
освобождения вам было уже семь лет. Это странно. Очень странно". "Самому странно. 
Очевидно, у меня поздно стали воспоминания формироваться. Время голодное, витаминов не 
хватало". 
Но доктор уже не слушал - чиркал что-то ручкой в блокноте. 
"Наша проблема там, - азартно сказал он. - Девяносто четыре процента патогенных 
психотравм генерированы в раннем предпубертате. Придется прибегнуть к гипнозу". 
Он включил кассету с записью журчащей воды, закачал у лежащего генерала перед глазами 
блестящим брелком. "Расслабьтесь, ни о чем не думайте, смотрите на искорки". Генерал 
честно попытался расслабиться, но выходило плохо - ведь всю жизнь приучал себя к 
собранности. 
"С кем вы жили в оккупации? С родителями?" "Я сирота. Родители умерли рано, я их не 
помню. Я жил с бабушкой по материнской линии". "Как она вас называла?" "Алькой," -