из-под карающего меча народного гнева. Царские опричники рассчитывают открыть и 
уничтожить нашу Боевую Группу, которой поручено привести приговор над палачом в 
исполнение. Когда же опасность минует, Храпов триумфально вернется в Петербург и станет 
полновластным временщиком.
       Этому не бывать! Загубленные жизни наших товарищей взывают о возмездии.
       Не вынесшая позора Иванцова удавилась в карцере. Ей было всего семнадцать лет.
       Двадцатитрехлетняя курсистка Скокова стреляла в сатрапа, не попала и была повешена.
       Наш товарищ из Боевой Группы, имя которого хранится в тайне, был убит осколком 
собственной бомбы, а Храпов опять уцелел.
       Ничего, ваше высокопревосходительство, как веревочке ни виться, а конца не 
миновать. Наша Боевая Группа отыщет вас и в Сибири.
       Приятного путешествия!
       Паровоз заполошно взревел, сначала протяжно, потом короткими гудками: У-у-у! У! У! 
У!
       Губы спящего беспокойно дрогнули, с них сорвался глухой стон. Глаза раскрылись, 
недоуменно метнулись влево - на белые окна, вправо - на черные, и взгляд прояснился, стал 
осмысленным, острым. Суровый старик откинул плед (под которым обнаружились бархатная 
курточка, белая сорочка, черный галстук), пожевал сухими губами и позвонил в колокольчик.
       Через мгновение дверь, что вела из кабинета в приемную, открылась. Поправляя 
портупею, влетел молодцеватый подполковник в синем жандармском мундире с белыми 
аксельбантами.
       - С добрым утром, ваше высокопревосходительство!
       - Тверь проехали? - густым голосом спросил генерал, не ответив на приветствие.
       - Так точно, Иван Федорович. К Клину подъезжаем.
       - Как так к Клину? - засердился сидящий. - Уже? Почему раньше не разбудил? 
Проспал? Офицер потер мятую щеку.
       - Никак нет. Видел, что вы уснули. Думаю, пусть Иван Федорович хоть немножко 
поспят. Ничего, успеете и умыться, и одеться, и чаю попить. До Москвы еще час целый.
       Поезд сбавил ход, готовясь тормозить. За окнами замелькали огни, стали видны 
редкие фонари, заснеженные крыши.
       Генерал зевнул.
       - Ладно, пусть поставят самовар. Что-то не проснусь никак.
       Жандарм откозырял и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.
       В приемной горел яркий свет, пахло ликером и сигарным дымом. Подле письменного 
стола, подперев голову, сидел еще один офицер - белобрысый, розоволицый, со светлыми 
бровями и поросячьими ресницами. Он потянулся, хрустнул суставами, спросил у 
подполковника: - Ну, что там?
       - Чаю хочет. Я распоряжусь.
       - А-а, - протянул альбинос и глянул в окно. - Это что, Клин? Садись, Мишель. Я 
скажу про самовар. Выйду, ноги разомну. Заодно проверю, не дрыхнут ли, черти.
       Он встал, одернул мундир и, позванивая шпорами, вышел в третью комнату 
чудо-вагона. Тут уж все было совсем просто: стулья вдоль стен, вешалки для верхней 
одежды, в углу столик с посудой и самоваром. Двое крепких мужчин в одинаковых камлотовых 
тройках и с одинаково подкрученными усами (только у одного песочными, а у второго рыжими) 
неподвижно сидели друг напротив друга. Еще двое спали на сдвинутых стульях.
       Те, что сидели, при появлении белобрысого вскочили, но офицер приложил палец к 
губам - пусть, мол, спят - показал на самовар и шепотом сказал:
       - Чаю его высокопревосходительству. Уф, душно. Выйду воздуха глотну.
       В тамбуре вытянулись в струнку двое жандармов с карабинами. Тамбур не 
протапливался, и часовые были в шинелях, шапках, башлыках.
       - Скоро сменяетесь? - спросил офицер, натягивая белые перчатки и вглядываясь в 
медленно наплывающий перрон.
       - Только заступили, ваше благородие! - гаркнул старший по караулу. - Теперь до 
самой Москвы.
       - Ну-ну.
       Альбинос толкнул тяжелую дверь, и в вагон дунуло свежим ветром, мокрым снегом, 
мазутом.
       - Восемь часов, а едва засерело, - вздохнул офицер, ни к кому не обращаясь, и 
спустился на ступеньку.
       Поезд еще не остановился, еще скрипел и скрежетал тормозами, а по платформе к 
салон-вагону уже спешили двое: один низенький, с фонарем, второй высокий, узкий, в 
цилиндре и широком щегольском макинтоше с пелериной.
       - Вот он, специальный! - крикнул первый (судя по фуражке, станционный смотритель), 
оборотясь к спутнику.
       Тот остановился перед открытой дверью, и спросил офицера, придерживая рукой 
цилиндр:
       - Вы Модзалевский? Адъютант его в-высокопревосходительства?
       В отличие от железнодорожника заика не кричал, однако его спокойный, звучный голос 
без труда заглушил вой пурги.
       - Нет, я начальник охраны, - ответил белобрысый, пытаясь разглядеть лицо франта.
       Лицо было примечательное: тонкое, строгое, с аккуратными черными усиками, на лбу 
решительная вертикальная складка.
       - Ага, штабс-ротмистр фон 3-Зейдлиц, отлично, - удовлетворенно кивнул незнакомец, 
впрочем тут же представившийся. - Фандорин, чиновник особых п-по-ручений при его 
сиятельстве м-московском генерал-губернаторе. Полагаю, вам обо мне известно.
       - Да, господин статский советник, мы получили шифровку, что в Москве за 
безопасность Ивана Федоровича будете отвечать вы, но я полагал, что вы встретите нас на 
вокзале. Поднимайтесь, поднимайтесь, а то в тамбур заметает.
       Статский советник на прощанье кивнул смотрителю, легко взбежал по крутым 
ступенькам и захлопнул за собой дверь. Сразу стало тихо и гулко.
       - Вы уже на т-территории Московской г-губернии, - объяснил чиновник, сняв цилиндр 
и стряхивая снег с тульи. При этом обнаружилось, что волосы у него черные, а виски, 
несмотря на молодость, совершенно седые. - Тут начинается моя, т-так сказать, юрисдикция. 
Мы простоим в К-Клину по меньшей мере часа д-два - впереди расчищают занос. Успеем обо 
в-всем договориться и распределить обязанности. Но с-сначала мне нужно к его 
высокопревосходительству, п-представиться и передать с-срочное сообщение. Где можно 
раздеться?
       - Пожалуйте в караульную, там вешалка.
       Фон Зейдлиц провел чиновника сначала в первую комнату, где дежурили охранники в 
цивильном, а после того, как Фандорин снял макинтош и бросил на стул подмокший цилиндр, и 
во вторую.
       - Мишель, это статский советник Фандорин, - объяснил начальник охраны 
подполковнику. - Тот самый. Со срочным сообщением для Ивана Федоровича.
       Мишель встал.
       - Адъютант его высокопревосходительства Модзалевский. Могу ли я взглянуть на ваши 
документы?
       - Р-разумеется. - Чиновник достал из кармана сложенную бумагу, протянул адъютанту.
       - Это Фандорин, - подтвердил начальник охраны. - В шифровке был словесный портрет, 
я отлично запомнил.
       Модзалевский внимательно рассмотрел печать и фотографию, вернул бумагу владельцу.