Эдуард Лимонов. Муссолини и другие фашисты...

   OCR: DM 

Об авторе
Родился 23 февраля 1943 года в городе Дзержинске Горьковской области. Детство и юность 
провел на окраине промышленного Харькова. В пятнадцать лет написал первые стихи. В 1965 
г. обстоятельства привели его в среду литературно-художественной богемы Харькова, в 1967 
г. он переезжает в Москву, пишет стихи, вошедшие позднее в его сборник "Русское" (США 
1970). В 1974 году вынужден покинуть Россию. В 1975 году поселяется в Нью-Йорке. В 1976 
году пишет свой первый роман "Это я - Эдичка". Автор книг "Подросток Савенко", "Дневник 
неудачника", "Палач", "У нас была великая эпоха" и многих других. В настоящее время живет 
в Париже. 
   "Наш современник", N3, 1992 г. 
Эдуард Лимонов
МУССОЛИНИ И ДРУГИЕ ФАШИСТЫ...
   Я доедал рис с польской колбасой, когда появился Муссолини. "Миланцы!" -- крикнул 
Муссолини. Седая трехдневная щетина, рожа боксера, черная рубашка. Он держался за 
массивную ограду балкона руками. - "Я явился сказать вам, миланцы, - Муссолини мощно сжал 
ограду, и передвинул ее на себя, - что вся Италия смотрит на вас!" 
   У меня закололо кожу на плечах и шее, там, где у зверя находится щетина, 
долженствующая вставать от волнения, и я перестал жевать. Муссолини глядел на меня, как 
будто вся Италия глядела. Бросив вилку, я вскочил и пробежался по комнате. Но мощные 
ручищи Муссолини подтянули меня вместе с оградой к себе, и мне пришлось усесться на пол. 
Заколыхали фесками с кистями лидеры на балконе. Встрепенулись флаги, поплыли пушки и 
танки... Молодые, веселые фашисты затопили площадь. 
   Тотчас вмешался комментатор. Они никогда не оставят вас одного со старой лентой. В 
демократии вам постоянно объясняют, что плохо, что хорошо, чтоб вы не перепутали. 
Комментатор заговорил об экспансионистской агрессивности итальянского фашизма, но фашисты 
были такие молодые и веселые, я забыл, когда видел в последний раз так много веселых, 
счастливых и сильных людей на одной площади. Чтобы испортить впечатление, комментатор 
стал разливаться о Липари-айлендс, куда уже в те ранние годы Муссолини ссылал своих 
врагов и где их якобы кормили касторовым маслом, от поедания которого человек ссыхается, 
как египетская мумия. Но мумий не показали, очевидно, документальных кадров не 
сохранилось, и даже эта лента, без сомнения, сооруженная в пропагандных целях, 
демонстрировала исключительно сильные руки, веселые рожи, быстрые движения... Все, чего 
американцы добились: соединив вместе множество парадов, - подчеркнули тщеславие фашизма. 
В дверь постучали три раза. Я открыл. 
   - У тебя есть сигареты, Эдди? 
   Сосед Кэн был во вполне приличном состоянии. Борода пострижена. Новые очки. Запой 
прошел, и теперь он будет работать на выгрузке фруктов для соседнего супермаркета 
А-энд-П, зарабатывать доллары, дабы отдать долги, набравшиеся за время запоя. 
   - Входи, - предложил я. 
   - No, thanks, у меня женщина. - Он улыбнулся. Длинный, черный человек. 
   Если бы мне, одиннадцатилетнему, в свое время предсказали подобную судьбу: "слушай, 
мальчик, через пару десятилетий ты будешь жить на Верхнем Бродвее, в Нью-Йорке, 
единственным белым мужчиной в отеле с черными, будешь курить марихуану и пить с черным 
Кэном, и злейшим твоим врагом будет помощник менеджера мексиканец Пэрэс", я бы долго и 
грустно смеялся глупой шутке. В мои одиннадцать я глядел каждый день из окна родительской 
комнаты на одинокое дерево, растущее рядом с телеграфным столбом у обочины пыльной 
захолустной дороги, называемой Поперечная улица, и с ужасом думал, что мне предстоит 
лицезреть это дерево всю жизнь... Но вышло иначе. Уже в одиннадцать со мною стало что-то 
происходить, и потом в пятнадцать, и когда я забыл думать об этом дереве на Салтовском 
поселке, видимом из дома 22 по Поперечной улице, то вдруг, очнувшись, понял, что дерево 
исчезло а я давным- давно живу в мире ином, в третьей или в четвертой по счету жизни. В 
мире какого-нибудь Эрих-Мария Ремарка я читал подростком его "Три товарища", как читают 
"Остров сокровищ", с почтительным восхищением чужой экзотикой... Ах, пыльное деревце у 
края украинского шляха, превращенного в робкую дорогу, а позже в робкую улицу... Живо ли 
ты сейчас? Я ведь даже не знаю, какой ты было породы, с большим трудом вспоминаю 
серенький ствол и пыльные листья. Небольшое, высаженное нами, жителями дома 22. Помню 
нашу команду садоводов: батя-капитан в галифе с кантом МВД и старых сапогах, я в глупых 
штанах- шароварах, называемых "лыжными", дядя Саша Чепига - электромонтер, слегка 
выпимши, сын дяди Саши Витька - хмурый мальчик четырех лет. Задевая корнями стенки ямы, 
дядя Саша держал саженец, а мой отец, встав на колени, бросал землю руками... 
   - Сигарэт... - Кэн помахал у меня перед глазами черной рукой с чрезвычайно длинными 
пальцами. - Ты куда исчез? 
   Я дал ему три сигареты. Для женщины. 
   - Множество спасиб, - сказал он. - Ты что, завел собаку, Эдди? 
   - Нет. Почему? 
   - А кого ты кормишь с полу... - он заржал, указывая на оставленную на полу тарелку с 
остатка риса и колбасы. 
   - Себя. - Я присоединился к его смеху. Когда живешь вот так вот, один, то не замечаешь 
странности своих некоторых привычек, но вот сосед Кэн видит твою клетку с порога, и 
оказывается, ты ешь, как собака. 
   - Телевжэн динэр, - оправдался я. 
   Муссолини отсутствовал минут пять-семь и вновь появился, уже старым, в большом не по 
росту кожаном пальто. Гитлер послал Отто Скорцени вытащить Муссолини из лап врагов. 
Полковник Скорцени выполнил приказ. Гитлер, чуть сгорбленный и усталый, похлопал 
вышедшего из авиона Муссолини с этакой поощрительной гримасой: мол, "вэлком хоум, олд 
силли бой"... Если бы у меня был такой друг... Ах, если бы у меня был такой друг: 
   Лента была не о Муссолини, но об Италии. Посему они еще полчаса де монстрировали 
доблестные войска союзников, высаживающиеся в Сицилии, итальянских блядей, продающих себя 
американским солдатам за шоколад, нейлон и пенициллин. Сопровождалась свободная торговля 
нью-орлеанским джазом "Тудуп- тудуп-туп...". В самом конце фильма показали десяток 
трупов, лежащих вповалку. Активный народ плевал в трупы и пинал трупы ботинками. Выбрав 
среди трупов Бенито и его подругу Клару Петаччи, "партизаны" подвесили их за ноги. 
Комментатор злорадно сообщил, что таким вот был бесславный конец диктатора-фашиста. 
Зазвучала победная американская музыка. Народ, как всегда беспринципный, радостно 
завопил. 
   Душа моя была на стороне Бенито. К народу душа моя никак не лежала. Угодливый, 
восторженный, этот же народ вопил меньше часа назад, в начале фильма, под миланским 
балконом в восторге и обожании от лицезрения своего Цезаря. Теперь, когда Цезарь висел 
куском мяса, как туша дикого кабана в мясном магазине, мертвый и безопасный, шакалы имели 
храбрость приблизиться к нему. Я встал с пола, налил из галлоновой бутыли калифорнийского 
шабли и выпил за упокой души диктатора. Это был мой молчаливый, мирный, одинокий 
социальный протест. 
   Я поселился в "Эмбасси" в апреле. Хозяин "Винслоу" - Коч (в России его фамилия 
произносилась бы как Кац или Кох) решил продать "Винслоу", один из сорока двух больших 
билдингов, принадлежащих ему в Манхэттане. (Прошу не путать этого Коча с мэром Нью-Йорка 
Эдвардом Кочем.) Нам, обитателям "Винслоу", выдали стандартные бумажки с просьбой